— Сорок евро. За пятое июля. Ты не вышла на улицу — за тебя мели соседи.
Надежда положила тряпку на край стола. Суббота, двор дома в городке под Касселем, четыре часа дня. Свекровь Ингрид сидела в плетёном кресле и держала перед собой файл с распечаткой.
— Пятого июля я была на курсах, — сказала Надежда.
— Курсы — твой выбор. Уборочная неделя — обязанность. В уставе всё написано. Тридцать евро общине и десять — фрау Кёниг, она мела твою половину.
Ингрид говорила ровно. Она вообще никогда не повышала голос. Она считала.
За столом на террасе сидели пятеро. Марк — её сын, муж Надежды, пятьдесят два года, наладчик на заводе. Забине — его сестра, приехала из Касселя со своим контейнером салата. Валентина, подруга Надежды, живёт через две улицы, замужем за Клаусом двенадцать лет. И сосед Хорст, кровельщик, зашёл на кофе после уборки, ещё в рабочих штанах.
Надежда достала кошелёк. Отсчитала две двадцатки и положила на распечатку.
— Хорошо.
Ингрид посмотрела на купюры так, будто их положили не туда. Она рассчитывала на суету и объяснения.
— Могла бы и по-человечески отреагировать.
— Я отреагировала. Сорок евро.
Марк засмеялся слишком громко и потянулся к кофейнику. У него в такие минуты включался режим «не в сети».
Двадцать три года назад Надежда так же ровно молчала, когда Сергей в первый раз ударил её ладонью по лицу — за пересоленный суп. Тогда она молчала от растерянности. Сейчас — от расчёта.
— Надешда, кофе, — сказала Ингрид. — Не эти чашки. Эти для гостей.
Надежда встала. Пошла на кухню — светлый дуб, вытяжка, шесть тысяч двести евро, счёт до сих пор лежал у неё в почте. Принесла другие чашки. Простые, со сколом на одной.
— Скатерть не та. — Ингрид провела пальцем по краю. — Эта из второго шкафа, вторая полка. Я показывала.
— Показывали.
— Значит, не запомнила.
Надежда сняла скатерть. Постелила ту.
— И обувь в коридоре стоит носками в комнату. Носками к стене, Надешда. Марк, ты видел, как стоит её обувь?
— Мам, ну какая разница, — Марк подвинул к матери сахарницу.
— Разница в том, что порядок или есть, или его нет.
Забине тем временем открыла морозильник. Она делала это каждую субботу, как обход.
— Марк, тут котлеты. Русские. Из чьего фарша?
— Из моего, — сказала Надежда с террасы. — Купила в четверг, в «Реве», чек в ящике.
— Я просто спрашиваю. — Забине вытащила свой пластиковый контейнер и вытряхнула из него чужую еду в тарелку. — И вот это моё. Я его в мае привозила с гуляшом.
Валентина захихикала и сказала по-немецки, что Забине очень аккуратная, «зер ордентлих». А по-русски, наклонившись к Надежде, шепнула:
— Надь, не заводись. Зато порядок. Зато не бьёт.
— Не бьёт, — согласилась Надежда. — Считает.
Ингрид достала тетрадь. В твёрдой обложке, с наклеенной этикеткой. Домовая книга — так она её называла. Туда заносилось всё.
— Раз уж сели, пройдёмся за июль. Душ: восьмого — двенадцать минут, десятого — четырнадцать. Норма восемь. Счётчик общий.
— Я после смены в доме престарелых. Там душно.
— Все где-то работают. — Ингрид перевернула страницу. — Стирка двадцать второго в двадцать два тридцать. После десяти шуметь нельзя, это не моё правило, это закон.
— Машина закончила в двадцать два двадцать.
— Значит, ставила в двадцать один. — Ингрид пометила карандашом. — Дальше. Разговор с Россией, пятница, сорок минут. Наш интернет.
— Интернет безлимитный.
— Безлимитный тоже оплачивается. Я не выставляю. Я отмечаю.
Она перевернула ещё страницу и подняла глаза на Валентину. Валентина мгновенно заулыбалась.
— Гостья заходила трижды. Чай, печенье. Я не жадная, но порядок есть порядок: один евро двадцать за визит. Итого три шестьдесят.
Гостеприимство в этом доме выдавалось порциями и заносилось в тетрадь.
— Ингрид, ну зачем, — сказала Валентина по-русски и тут же по-немецки: — Я в следующий раз со своим!
— Вот и правильно.
Надежда молчала и смотрела на тетрадь. Сергей никогда ничего не записывал. Сергей приходил, открывал холодильник и говорил: «Опять ничего нет». Потом летела тарелка. Потом, через два дня, приносил духи за девятьсот рублей и плакал у неё на плече, что он не такой.
В двенадцатом году были два ребра. В больнице она сказала — упала с лестницы в подъезде.
— Кстати. — Ингрид не отрывалась от тетради. — Ты отправляешь дочери сто евро каждый месяц.
— Из своей зарплаты.
— Зарплата зарплатой, а живёшь ты здесь. Сто евро — это половина твоего проживания. Марк, ты знал?
— Мам, ну это же её дочь…
— Это наши расходы. — Ингрид поставила карандашом точку.
Алёна тогда сказала в трубку: мам, уезжай куда хочешь, только к нему не возвращайся.
— Надешда, ты слушаешь?
— Слушаю. Три шестьдесят за Валентину.
— И двести за август. Проживание. До пятого числа, как обычно.
— Как обычно.
Забине постучала ногтем по столешнице.
— Раз считаем, посчитаем и мебель. Комод в вашей спальне бабушкин. По устной договорённости он мой. И зеркало в коридоре.
— Зеркало я покупала в сентябре, — сказала Надежда.
— В доме, который принадлежит Марку. Значит, оно в доме. — Забине пожала плечами. — Не мелочись.
Это было сказано женщиной, которая пять минут назад вытряхнула из своего контейнера чужие котлеты.
— И средняя полка в холодильнике мамина. Ты туда ставишь банки.
Надежда посмотрела на Марка. Марк смотрел в чашку.
К пяти пришли фрау Кёниг с той самой половины улицы и её муж. Ингрид сразу переменилась: налила гостям в «те самые» чашки и заговорила громче, чтобы слышал весь стол.
— Крыша хорошая, правда? В прошлом апреле перекрыли полностью. Мой Марк постарался. Мужчина в доме — это всё-таки мужчина.
Хорст поднял голову. Ничего не сказал.
— И окна поменяли. Двадцать одна тысяча ушла. Сын у меня работящий. Надешда, убери со стола. И принеси второй кекс, он в буфете. Не тот, что с изюмом, — тот я на воскресенье оставила.
Надежда принесла. Поставила.
— Не сюда. Ближе к гостям.
Двадцать одна тысяча четыреста. Надежда помнила цифру, потому что перевод делала сама, со своего счёта, в три захода, с назначением платежа «Dach, Rechnung 114».
Однушку матери в Пензе она продала за три миллиона двести. Мать умерла в двадцать третьем, квартира пришла по наследству и никакого отношения к Сергею не имела. Тридцать две тысячи евро приехали с ней в Германию.
— Крышу делали в апреле, — сказала Надежда спокойно. — Хорст, счета вы кому отдавали?
Хорст открыл рот. Ингрид не дала:
— Хорст, возьми ещё кекса. — И к фрау Кёниг: — Она у нас не всегда понимает, когда говорят быстро. Два года всего.
Фрау Кёниг вежливо улыбнулась.
Ингрид повернулась к Надежде, и голос стал на полтона ниже — тем ровным холодом, которым в этом доме заменяли крик.
— Ты приехала сюда с рюкзаком, Надешда. С одним рюкзаком. Муж руки распускал, дочь без отца, работы нормальной не было. Тебя взяли в дом, дали фамилию, дали страховку. Это тоже чего-то стоит. Считать чужие крыши — дешёвое занятие.
Стало тихо. Валентина уставилась в тарелку.
Надежда поставила чашку. Не резко. Просто поставила и убрала руку.
Пауза вышла длиннее, чем она хотела.
— Руки распускал, — повторила она наконец. — Двадцать один год.
— Вот именно.
— Я это здесь никому не рассказывала. Кроме Марка. На кухне. В ноябре.
Марк засуетился с кофейником и плеснул на скатерть. На ту самую, из второго шкафа, вторая полка.
— Надя, пожалуйста, — сказал он. — Давайте не будем. Хороший же день.
— В семье секретов нет, — сказала Ингрид и перевернула страницу.
В шесть у неё зазвонил телефон. Она положила его на клеёнку экраном вверх и нажала громкую связь — как всегда, потому что без очков не различала кнопки, а очки лежали в доме.
— Эрика, ты? Говори громче.
Сестра из Гёттингена. Голос из динамика разлетелся по террасе.
— Ну что, во вторник?
— Во вторник в одиннадцать, у нотариуса, — ответила Ингрид. — Марк подписывает дом на детей Забине. С правом проживания для меня, разумеется.
— А эта?
— А эта подпишет отказ. Там одна страница. Брачный договор подписала — подпишет и это.
— А деньги её? Ты говорила, она вкладывалась.
Ингрид поправила чашку.
— Деньги в крыше, Эрика. Крышу с дома не снимешь. Придёт день — уйдёт, как приехала. С рюкзаком.
Сестра засмеялась. Ингрид улыбнулась — первый раз за день.
И только потом посмотрела на стол.
Валентина стала пунцовой. Забине очень внимательно рассматривала салат. Хорст поставил чашку на блюдце — тихо, но все услышали.
Два года языковых курсов, три раза в неделю, за свой счёт. Надежда поняла каждое слово.
— Эрика, я перезвоню. — Ингрид нажала отбой.
Надежда встала. Прошла в дом. Вернулась.
В руках у неё не было ни папки, ни бумаг. Только телефон.
Она села. Открыла банковское приложение. Развернула экран к столу — не к Ингрид, а к Хорсту и фрау Кёниг.
— Я прочитаю вслух, — сказала она по-русски и сразу повторила по-немецки. Медленно, чтобы всем хватило. — По пунктам. Как в вашей тетради.
— Надешда…
— Пункт первый. Апрель прошлого года, крыша и окна: двадцать одна тысяча четыреста евро. Три перевода, назначение платежа — «Крыша, счёт сто четырнадцать». Со счёта на моё имя. Деньги от продажи квартиры моей матери в Пензе. Не Марка. Не ваши.
Она провела пальцем по экрану.
— Пункт второй. Кухня, июль прошлого года: шесть тысяч двести. Тот же счёт.
— Это семейные вложения, — быстро сказала Забине.
— Пункт третий. За проживание в этом доме я плачу двести евро в месяц. Двадцать три месяца. Четыре тысячи шестьсот. Всё есть в вашей тетради, Ингрид. Вашей рукой.
Ингрид положила ладонь на тетрадь.
— Пункт четвёртый. Курсы, проездной, страховка на зубы — мои. Дочери в Россию сто евро в месяц — мои. Штраф за метлу — сорок, лежат перед вами.
— К чему ты ведёшь? — Ингрид смотрела прямо, но пальцы на обложке сжались.
— Я не веду. Я читаю ваш план вашими словами. Вы их сказали пять минут назад при семи свидетелях. Пункт пятый: во вторник в одиннадцать Марк переписывает дом на детей Забине. Пункт шестой: я подписываю отказ, там одна страница. Пункт седьмой: деньги в крыше, крышу не снимешь. Пункт восьмой: я ухожу, как приехала. С рюкзаком.
Она положила телефон экраном вниз.
— Я правильно прочитала?
Никто не ответил.
— Тогда ещё одно. Гостям вы сказали, что крышу сделал ваш сын. Сестре по телефону — что в крыше мои деньги. Это два разных рассказа за один вечер. Один из них неправда.
Хорст откашлялся. Он говорил медленно, с гессенским выговором.
— Счета я отдавал фрау Надешде. И акт она подписывала. Марк тогда был в Дортмунде, на монтаже. Я ещё удивился, что платит жена.
Он допил кофе. Отодвинул чашку на середину стола и встал.
— Спасибо, Ингрид. Мне ещё стропила грузить.
И пошёл к калитке. Фрау Кёниг с мужем поднялись через минуту, очень вежливо и очень быстро.
Ингрид медленно закрыла тетрадь.
И замолчала — первой за столом.
Забине, впрочем, ничего не поняла.
— Ну и что. Дом по бумагам всё равно Марка. И потом наш. Ты, кстати, за август ещё двести не отдала.
— Не отдам.
— Это как?
— Так. И комод забирайте хоть сегодня. И зеркало снимите сами, я гвоздь не выдерну.
Марк наконец включился. Встал, положил руку матери на плечо и сказал в стол:
— Вот видите, все переругались. А я говорил — не надо считать за кофе. Надя, ну хватит, а? Мама пожилой человек.
— Марк, ты знал про вторник?
— Ну… это формальность. Нотариус, бумажки. Тебя это вообще не касается.
— Меня касается страница, на которой я должна расписаться.
— Ты всё драматизируешь. У нас стабильно. У нас порядок.
Валентина проводила Надежду до калитки и всю дорогу шептала:
— Надюш, ну ты чего. Ну потерпи. Куда ты пойдёшь? Тут страховка, тут пенсия будет, тут пальцем никто не тронет. У всех свекрови такие. У меня Клаус вон за свет ругается, и ничего, живём.
— Живёте.
— Двенадцать лет!
— Валь, тебе чай велели с собой носить. В следующий раз пойдёшь со своим.
Валентина обиделась и ушла быстрым шагом.
В воскресенье Надежда собрала вещи. Рюкзак был тот же — с которым она в феврале двадцать четвёртого вышла от Сергея. Тогда в нём лежали паспорт, свидетельство о рождении дочери, зарядка и восемь тысяч рублей. Ушла в сорок четыре, ночевала у Ленки в Заречном.
В понедельник в девять она была в банке. Остаток — четыре тысячи двести — перевела в Россию, на своё имя. В десять зашла к Хорсту и попросила копии актов и счетов. Хорст молча распечатал и подписал сверху дату.
— В суд? — спросил он.
— Нет.
— Правильно, — сказал он. — Долго.
Билет до Москвы через Стамбул взяла на среду, на утро. Не на вторник. Ей не хотелось, чтобы это выглядело как побег из-под нотариуса. Хотелось, чтобы выглядело как есть: она здесь больше не живёт.
Марк нашёл её в коридоре с рюкзаком.
— Надя, подумай до вторника. В одиннадцать у нотариуса. Приедешь?
— Нет.
— Ну ты хоть маме позвони, помиритесь. Она же не со зла. У нас же всё нормально было.
— Ключ на комоде, — сказала Надежда. — На бабушкином.
Прошло три недели.
Ингрид не позвонила ни разу. Дом во вторник переписали — Валентина сообщила об этом в мессенджере, с восклицательными знаками, как новость, которая должна расстроить. Написала ещё, что Хорст теперь здоровается через раз, фрау Кёниг на кофе больше не заходит, а уборочную неделю Ингрид метёт сама: желающих делать её половину улицы не нашлось.
Марк написал один раз, в конце месяца. Не «вернись». Спросил, где лежат квитанции за страховку и как включается короткий режим у стиральной машины. Надежда ответила: квитанции в синей коробке, кнопка справа. Больше он не писал.
Забине прислала голосовое — про комод, про зеркало и про двести евро за август. Надежда прослушала до середины и удалила.
Живёт она в Пензе, снимает однушку на Кулакова за восемнадцать. Работает в частном пансионате для пожилых, сутки через двое, пятьдесят пять тысяч, кормят там же. Хозяйке квартиры, Зинаиде Павловне, восемьдесят два, и по средам Надежда носит ей лекарства из аптеки — просто так, безо всякого евро двадцать. Дочь Алёна привозит внука Мишку по субботам. Чаще Надежда не зовёт.
Копии счетов от Хорста убрала в нижний ящик, к паспорту.
Перепеши на меня дом, — настаивал сын