Ключи звякнули о крючок. Слава повесил их пружинкой вверх – оранжевой, от Тиминого пистолета, сын надел её весной и снимать не давал.
– Даш, на площадке опять коляска, – сказал он и стянул кроссовки. – Я боком протискивался.
Коляска соседей снизу, они в конце августа привезли второго.
Лук на сковороде дошёл до того запаха, когда пора выключать, и я выключила газ.
Слава сел за стол и вытянул ноги. Повернул ко мне телефон.
– Смотри. Трёшка на Лесной, второй этаж. К марту добьём взнос – летом заезжаем. По факту тянем, я считал.
Я вытерла руки и села напротив.
– Слав. Я сегодня в аптеку заходила.
Он сказал «угу», не поднимая головы.
– Тест сделала. Шесть недель.
Тогда поднял. Смотрел в экран ещё секунды три, потом положил телефон вниз лицом.
– Это как – шесть недель?
– Так.
– Ты же говорила, у тебя там это самое, – он покрутил рукой в воздухе. – Что больше не выйдет.
– Врач говорила. Не я.
Тима заглянул на кухню, спросил, где синяя коробка, и убежал, не дослушав ответа.
Он считает всё. Бензин, Тимины ботинки на вырост, поход в магазин с ребёнком. В заметках у него таблица: месяц, приход, расход, остаток. Ведёт он её с прошлой весны, с того месяца, как мы закрыли ипотеку.
Из комнаты донеслось, как Тима вываливает лего. Всю коробку сразу, он всегда высыпает сразу всю.
Слава открыл заметки и повёл пальцем сверху вниз.
– Значит, так. Декрет – это минус ты. Садик не раньше двух с половиной. Взнос уезжает года на три, и это если без сюрпризов.
Он загибал пальцы и шевелил губами, как всегда, когда складывает в уме. Я смотрела на его руки и ждала, пока он закончит.
– Убирай, – сказал он. – Срок маленький, там всё быстро делается. Сходишь – и живём дальше по плану.
Сказал он это ровно. Тем же голосом, каким две минуты назад говорил про второй этаж и лоджию.
Из комнаты позвал Тима: у него достроился гараж, надо было идти смотреть.
Я пошла. Села на пол, оценила крышу, сказала, что держится крепко. Тима показал, куда будут заезжать машины, и спросил, можно ли завтра взять гараж в школу. Я сказала: можно, если влезет в рюкзак.
Ещё он спросил, почему у меня голос как у бабушки Тамары. Я сказала, что простыла.
Когда я вернулась, Слава уже поставил чайник и достал свою кружку с трещиной у ручки.
Машина у нас записана на меня. Бабушка оставила мне комнату в Заволжье, я продала свою долю через полгода после похорон и добавила отпускные.
Я подошла к двери и сняла ключи с крючка. Пружинка стукнула по косяку. Я положила их в карман халата.
Он привстал и спросил, что это я делаю.
– Машина моя. Пока ты со мной так разговариваешь, поездишь на автобусе.
– Даш, у меня объекты. Мне завтра в Кстово.
– В Кстово маршрутка ходит, – сказала я.
Он засмеялся одним выдохом, сказал «взрослая женщина» и вышел с телефоном на площадку.
Второй комплект он утопил летом в Ветлуге вместе с барсеткой. Новый мы так и не сделали, всё руки не доходили.
Дверь у нас тонкая, а голос он не понижает.
– Мам. Она беременная.
Дальше сквозь дверь доходило только «ага» и «да понял я, понял». Я переложила лук в контейнер, вымыла сковороду и поставила её сушиться ручкой к стене, как он любит. Руки были заняты, и от этого было проще.
Вернулся он минут через семь, в носках, и остановился в проёме кухни.
– На четверг я тебя записал. На десять, на Родионова. Мать телефон дала.
Ключи утром висели на своём месте у двери. Он забрал их ночью, пока я спала, и повесил обратно, чтобы я утром увидела, что они висят.
– Ты ко мне в карман лазил, – сказала я ему в спину.
– Я на работу езжу, а не в гости.
Тима сидел над кашей и болтал ногой под столом. Слава выпил кофе стоя, поставил чашку в раковину и отправил сына чистить зубы. Потом закрыл дверь на кухню, чего он не делает никогда.
– Давай без крика. Сходишь в четверг, и мы про это забыли.
Я спросила, что будет, если не схожу.
– Тогда я ухожу. Квартиру делим пополам, тут вопросов нет. А на счёт не рассчитывай.
Я сказала, что счёт у нас общий.
– Он оформлен на меня. Восемьсот сорок тысяч. С двумя мелкими мы их проедим за год, и я опять окажусь там, откуда вылезал.
Говорил он спокойно, как про погоду. Спокойнее всего он бывает, когда уже всё решил и просто доводит до сведения.
Я работаю бухгалтером, второй год на удалёнке, первичка и зарплата у трёх фирм. Из декрета вышла, когда Тиме был год и два месяца, потому что мы копили. В отпуске были последний раз в шестнадцатом, ещё до свадьбы.
Я взяла телефон и открыла контакты. Слава спросил, кому это я собралась звонить.
Ирина Сергеевна оформляла нам куплю-продажу на «Солярис» два года назад. Номер так и лежал в списке, между «Ирой из школы» и «Ириной Сергеевной юрист».
– Здравствуйте. Это Дарья, вы нам договор на машину делали. Мне нужна консультация по разводу. Да, беременная. Четверг подойдёт, в десять.
Слава стоял в дверях с полотенцем на плече.
– Ты вообще нормальная? У тебя в четверг в десять другое.
– У меня в четверг в десять юрист.
Он взял ключи и вышел. Хлопнул так, что в серванте звякнули рюмки, которые мы достаём два раза в год.
В обед позвонила свекровь. Она звонит мне раз в два месяца, всегда в обед и всегда с одного и того же вопроса про Тимины ноги и обувь на осень.
– Деточка, ты не дури, – сказала она, когда с ногами было покончено. – Я Славика знаю. Сказал – значит сделает, уйдёт и не оглянется, весь в отца. Сходи в четверг, и живите себе дальше.
Я ответила, что не пойду ни в четверг, ни потом.
– Ну и кукуй тогда.
Я положила трубку и сама набрала клинику на Родионова. Девушка в регистратуре нашла запись по фамилии и спросила, отменяем или переносим. Я сказала: отменяем.
Вечером я подняла свои выписки за два года. Двадцать пятого числа я переводила ему свою часть, ни одного месяца не пропустила, даже тот, когда лежала с Тимой в инфекционке.
Налог на машину приходит мне. Страховку тоже плачу я, Слава туда вписан вторым.
В четверг я сидела в цоколе на Белинского, в кабинете с фикусом до потолка. Ирина Сергеевна выслушала, не перебивая, и первым делом спросила, на кого записана машина и чьи деньги за неё платили. Я сказала: мои, от бабушкиной комнаты.
– Значит, это ваше личное имущество, оно не делится. Принесите договор и выписку со счёта, сниму копии.
Про развод она сказала, что при несовершеннолетнем ребёнке только через суд, месяц минимум, обычно полтора. Про квартиру – что делится пополам, тут Слава прав. Про накопительный счёт я в тот день не спросила ничего, потому что ещё ничего не знала.
До пятницы он разговаривал со мной по делу: купи хлеб, где мой ремень, во сколько у Тимы продлёнка. В пятницу полез в душ и оставил телефон на кухонном столе, экраном вверх.
Код я знала. Тимин день рождения, он его не менял с восемнадцатого года.
Приложение грузилось долго. За стеной шумела вода, Слава там что-то напевал без слов.
Остаток на накопительном: сто девяносто тысяч.
Я пролистала операции вниз. Шестое августа, перевод. Шестьсот пятьдесят тысяч. Получатель – Тамара Петровна Г.
Его мать.
Я сфотографировала экран на свой телефон, вышла из приложения и положила аппарат ровно так, как он лежал.
В тот день мы возили Тиму к ней на дачу. Жарили мясо, я мыла посуду в тазу под яблоней, а Слава сказал тогда, что осень будет тяжёлая и надо поджаться.
Свекровь приехала во вторник с сумкой яблок и своим каталогом. На даче у неё отключили воду на неделю, и Слава привёз её к нам ночевать.
Тамара Петровна села на кухне у окна, разложила очки и стала листать. За вечер она трижды переставила сахарницу на угол стола, туда, где сахарница стоит у неё дома.
– Плитку выбираю, – сказала она. – Ты глянь, Дарья, вот эта под мрамор. Сорок пятая страница.
Я поставила чайник и не подошла.
В четыре Марина привела из школы Тиму и свою Соню. Марина крестила Тиму, а с сентября мы водим детей по очереди: у неё смены в поликлинике плавают, у меня отчёты нет.
Марина с порога сказала, что зайдёт на пять минут, Соня без обеда, – и осеклась, увидев на кухне свекровь.
– Проходи, Мариночка, чай есть, – сказала Тамара Петровна.
Дети убежали в комнату. Тамара Петровна сняла очки и посмотрела на меня поверх каталога.
– Славик мне рассказал. Ты пойми, деточка, мужику тридцать семь. Он с семи утра по объектам, у него сентябрь пустой, ни одной отгрузки. А ты ему второго вешаешь.
– Я не вешаю. Он уже есть.
– Эгоистка ты, Дарья. Я прямо скажу, потому что больше некому. Эгоистка и обуза.
Марина поставила кружку. Чай у меня давно остыл, и от него отдавало железом.
– Даш, – сказала она тихо. – Ну отец у ребёнка один.
Я ответила, что один, и на этом замолчала. Марина хорошая, она год носила мне Тимины вещи после своей Сони, и спорить с ней я не хотела.
Свекровь снова надела очки.
– Вот и я про то. Славик ребёнка не бросит, он не такой. Он по-мужски думает наперёд, а вы, бабы, сегодняшним днём живёте.
Я взяла со стола телефон и открыла фотографию.
– Тамара Петровна. Шестое августа. Шестьсот пятьдесят тысяч. Вам.
Стало слышно, как за стеной дети спорят, кому первому.
– И что? – спросила она.
– Ничего. Просто скажите вслух, при Марине.
Она сложила каталог, убрала очки в чехол и щёлкнула кнопкой.
– Отдал. Я на Гагарина двушку беру, оформляю на себя. Потом на вас перепишу, куда я денусь, я не вечная. Мы со Славиком весной так решили.
Весной. В апреле мы отменили поездку в Городец, потому что не было лишних денег на бензин и гостиницу.
– А тебе зачем знать? – добавила она. – Ты бы всё равно на море запросилась.
Марина смотрела в стол. Соня из комнаты кричала, что Тима не отдаёт синие детали.
Слава пришёл в седьмом часу. Разулся, зашёл на кухню, увидел нас троих и всё понял по лицам. Матери он сказал, что ей бы прилечь.
Он сел на табурет, взял с подоконника Тимин портфель и стал зашивать оторванную лямку. Иголка у него в руках ходит косо, но зашивает он всегда сам, меня к этому не подпускает, говорит, что я шью неровно.
– Те деньги не пропали, – сказал он в портфель. – Квартира на Гагарина наша будет. Это и есть план, Даш. Я его восемь лет тяну.
– Ты его тянешь. Я про него узнала в пятницу.
– У меня сентябрь пустой. Октябрь тоже будет пустой, я по заявкам вижу. Я по факту четверых не тяну. Я в тринадцать лет с матерью в общаге на Мещере жил, у нас на этаже одна плита была на восемь семей.
– Я знаю, – сказала я.
– Ничего ты не знаешь.
Он завязал узел, откусил нитку и поставил портфель на пол, ровно, к стене.
Марина ушла и увела Соню. Свекровь легла в зале с телевизором, звук у неё всегда на семнадцати, ни больше ни меньше.
Я открыла банк со своего телефона. К моему счёту привязана дополнительная карта, я оформила её Славе на второй год брака, чтобы он не просил каждый раз.
Заблокировала.
Потом отправила во все три свои фирмы новые реквизиты для зарплаты. Счёт в другом банке открылся за четыре минуты, я это людям по работе объясняю.
Слава пил чай стоя, у окна.
– Твоя карта к моему счёту больше не работает, – сказала я. – Зарплата придёт на новый. Свой счёт я не трогала, он и был свой.
Он поставил кружку. Долго ставил, аккуратно.
– Мам! – крикнул он в зал. – Она карту заблокировала!
Из зала, поверх телевизора:
– Воровка.
Каталог остался на подоконнике. Сорок пятая страница, плитка под мрамор, уголок загнут.
Свои рубашки он теперь стирал отдельной загрузкой и вынимал из машинки сам.
Шесть дней он со мной не разговаривал. С Тимой – да: уроки, футбол, кто там кого обыграл во дворе. Со мной ни слова. Ел стоя у окна и спал в зале.
Я делала отчёты, водила детей, сходила к врачу и сдала кровь. Восьмая неделя, всё в порядке.
На седьмое утро на холодильнике под магнитом с ярославским медведем висела записка.
«Купи хлеб, творог. И поло серое погладь».
Первые слова за шесть дней. Я сняла её, сложила вчетверо и убрала в сумку.
Потом позвонила по объявлению: выкуп авто, деньги в день обращения. Мне сказали, что после двух подъедут и посмотрят машину на месте.
В цоколе на Белинского пахло мокрыми ботинками и землёй из-под фикуса. Ирина Сергеевна разложила мои бумаги в три стопки и сдвинула очки на лоб.
– Машина ваша личная, вопросов нет. Продавайте, согласие мужа на движимое имущество не нужно.
Я сказала, что Слава грозится подать на развод первым и оставить меня ни с чем.
Она посмотрела на меня поверх очков.
– Не подаст. Пока вы беременны и год после родов муж не может подать без вашего согласия. Статья семнадцатая Семейного кодекса. А вы можете хоть завтра.
За стеной кто-то двигал стулья. Я сидела и молчала, пока она заполняла шапку иска.
– Алименты на двоих – треть дохода, второго впишем после родов, – сказала она. – Теперь про те деньги, что ушли его матери. Половина их ваша. Если он потратил их не на нужды семьи, это учтут при разделе. Свекровь вызовем, выписки запросим, шансы хорошие.
Я спросила про сроки.
– Год. Может, полтора.
Полтора года ходить по коридорам суда и сидеть напротив женщины, которая при моей подруге назвала меня обузой. И доказывать ей, что моё – это моё.
– Не буду, – сказала я.
– Дарья, это большие деньги.
– Не буду.
Она пожала плечами и пододвинула мне бланк.
Машину забрали в тот же день, прямо с площадки у второго подъезда. Пахло бензином и мокрым асфальтом, парень с планшетом обошёл её дважды и долго тыкал ручкой в скол на бампере.
Четыреста двадцать тысяч. Договор в трёх экземплярах, деньги переводом при мне.
Перед тем как отдать ключи, я сняла с брелока оранжевую пружинку и убрала в карман.
Фотографию договора я отправила Ирине Сергеевне. Она перезвонила через минуту.
– Дёшево отдали. Подождали бы месяц – взяли бы дороже.
– Месяца у меня нет.
По дороге домой я зашла в магазин и взяла хлеб и творог. Творог у нас ест один Тима, но взяла я и то и другое.
Ключ от квартиры я потом искала в сумке долго. Связка стала лёгкая, и рука её не находила.
Слава пришёл в восемь. Тима уже спал.
Я сидела за кухонным столом, и передо мной лежали три бумаги: договор купли-продажи, копия иска и та записка про хлеб и творог.
Он посмотрел на стол. Потом в окно, на пустое место под фонарём.
– Где машина?
– Продала сегодня. Она была на мне.
Он сел, не снимая куртки.
– Слушай меня, – сказала я. – Ребёнка я оставляю. Заявление на развод подано, копию тебе пришлют на неделе. Зарплата идёт на мой счёт. Машины больше нет.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
– Понимаю. Ты сказал: либо я иду в четверг, либо ты уходишь и дальше я сама. Я выбрала второе.
– Я не это имел в виду!
– Ты это сказал. При закрытой двери, чтобы Тима не слышал.
Он ударил ладонью по столу. Подпрыгнула солонка, записка сползла на пол.
– Ты меня без колёс оставила! У меня объекты по всей области! Я на чём поеду?
– На маршрутке. До Кстова каждые двадцать минут.
Он встал так, что табурет опрокинулся. Постоял над ним, поднимать не стал.
– Мать была права, – сказал он. – Насчёт тебя.
Взял сумку с зарядкой, снял с крючка свои ключи от квартиры и вышел. Такси вызывал уже на площадке, я слышала, как он диктует адрес.
Я подняла табурет и села на него. В подъезде хлопнула дверь лифта, потом стало тихо. Рука на столе дрожала, и я на неё смотрела, не убирая. У соседей снизу заплакал их маленький, и я поймала себя на том, что считаю недели до апреля.
Полтора месяца прошло. Слава живёт у матери на Гагарина, там уже положили ту самую плитку под мрамор, Тима рассказывал, что в ванной красиво.
Тиму он берёт по субботам, привозит к семи, в подъезд не заходит. Деньги переводит двумя частями, десятого и двадцать пятого, без разговоров. Про УЗИ не спросил ни разу.
Свекровь мне не звонила. Квартиру на нас никто не переписывал, и я не спрашиваю.
Заседание по разделу назначили на двенадцатое февраля. Рожать мне в апреле.
Марина всё так же водит детей по очереди и всё так же считает, что я поторопилась. Мы про это не говорим.
Одно не пойму. Отстояла я себя – или разнесла всё вокруг?
Крючок у двери теперь пустой. Оранжевую пружинку Тима нашёл у меня в кармане куртки и надел обратно на свой пистолет.
Ах, мама, мама, как же ты была права