Я поставила гладильную доску между батареей и окном. Больше её ставить негде: комната восемнадцать метров, и половину съедает диван.
Воскресенье, начало третьего. Игорь сидел с телефоном и минут двадцать не двигал пальцем по экрану, хотя читает он быстро.
– Марин, погоди гладить, – сказал он. – Разговор есть.
Я поставила утюг на пятку. Пар зашипел и стих.
– Говори.
– Люба звонила. – Он потёр колено. – Короче, племянники к нам переедут. Артём с Данилой. В субботу.
На лестнице кто-то тащил вверх коляску, колёса стучали о ступени.
– Куда переедут?
– Ну сюда. Поживут, пока на работу не устроятся. Мальчишки взрослые, тихие, ты их сто лет знаешь.
– Игорь. У нас однокомнатная.
– Я знаю, что у нас однокомнатная. – Он сказал это громче, чем нужно было. – Я не слепой.
Я стояла с рубашкой в руках. Рукав всё ещё был мокрый от пара.
– Ты уже пообещал?
– Пообещал.
– До того, как со мной поговорить.
– А что тут говорить? – Он наконец положил телефон экраном вниз. – Люба сына одна поднимала, обоих одна. Ты хочешь, чтобы я ей сказал: извини, у нас метров мало?
Люба – его старшая сестра. Когда их мать умерла, Игорю было четырнадцать, Любе двадцать один, и она забрала его к себе. Он рассказал мне это на третий месяц знакомства, между делом, будто про чужих людей.
– Сколько они будут жить?
– Месяц. Ну два.
– Месяц или два?
– Марина, я не гадалка.
Я сложила рубашку прямо так, недоглаженной. Считать вслух я не стала, но посчитала. Кухня шесть метров, стол раскладывается в одну сторону. Ванная такая, что дверь открывается внутрь, если отойти к стиральной машине. Утром мы вдвоём в ней сталкиваемся локтями.
– Где они будут спать?
– Артём на диване. Данила на раскладушке, у Любы возьмём.
– А мы?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
– А мы на кухне. Матрас есть.
За шесть лет мы Любе то на зубы давали, то на летнюю резину, то просто до зарплаты, которая почему-то не наступала. Я ни разу не сказала «нет». Я даже суммы не помню, потому что не записывала. Записывать деньги родне мужа – это уже как бы диагноз.
– То есть мы будем спать на кухне неопределённое время, – сказала я. – В своей квартире.
– В моей, вообще-то.
Вот и всё. Три слова, и разговор кончился.
Квартира и правда его, бабушкина, оформили на него ещё до меня. Мы вместе меняли в ней окна, и у меня третий год лежит на вкладе на новую кухню, я сама туда откладываю с каждой зарплаты. Но документ есть документ, и он про это помнил лучше меня.
– Ты чёрствая стала, – сказал он. – Раньше ты такой не была.
Я включила утюг обратно, просто чтобы чем-то заняться руками.
– Доску, кстати, надо будет убрать. – Игорь показал подбородком на угол. – В кладовку. Раскладушка вот сюда встанет, а так она мешает.
Я посмотрела на доску. Потрёпанный чехол в подсолнухах, я его сама перешивала.
Сложила. Отнесла в кладовку, поставила между пылесосом и стремянкой. Вернулась.
– Две недели, – сказала я.
– Что две недели?
– Они живут две недели. Потом снимают комнату, вдвоём это подъёмно. Я им это сама скажу в субботу, за столом. Чтобы ты потом ничего не переводил на человеческий.
Игорь встал с дивана. Он выше меня на голову, и когда встаёт резко, это должно что-то означать.
– Ты им срок будешь ставить? Родным?
– Буду.
– Как квартирантам.
– Да.
Он ушёл в ванную и включил воду. Воду он включает всегда, когда не знает, что ответить.
В субботу я никому ничего не сказала. Не успела.
Они приехали в четверг.
Я открыла дверь своим ключом и споткнулась о сумку. Вторая стояла у зеркала, чёрная, с оторванной лямкой. В коридоре пахло чужим гелем для душа, каким-то хвойным, дешёвым.
– Здрасьте, теть Марин, – сказал Артём из комнаты.
Он лежал на диване в наушниках, не снимая их до конца, а просто сдвинув один на скулу. Двадцать четыре года, широкий, спокойный. Данила сидел на подоконнике и вейпил в открытую форточку. Ему двадцать один, и за весь вечер я услышала от него два слова.
– Здравствуй. Я тебе не тётя.
– Ага, – сказал Артём.
Игорь пришёл в девять и был очень весёлый.
Первое время меня даже не раздражало. Они правда были тихие. Просто их было двое, и они были всегда.
В шесть утра я собиралась на работу в темноте, чтобы не будить комнату. Гладить рубашки я стала на кухонном столе, подстелив полотенце: доставать доску из кладовки означало разбудить обоих.
В ванную по утрам стояла очередь, хотя из дома в семь выходила я одна. Данила ложился под утро и шёл мыться как раз к моим шести.
– Не, вы первая, я подожду, – говорил Артём вежливо и садился на пол в коридоре.
От этого было хуже, чем от хамства.
Через неделю я вышла с чашкой на лестничную клетку. Просто чтобы допить чай сидя и чтобы никто не спрашивал, скоро ли я освобожу кухню. Села на ступеньку между этажами. Кафель холодный даже через халат.
Так я начала считать. Не деньги, не дни – выходы. За первый месяц я вышла на площадку с чашкой двадцать три раза.
Тамара Ивановна с пятого застала меня там на третий или четвёртый раз. Она поливает у нас цветы, когда мы уезжаем, и запасной ключ от квартиры лежит у неё.
– Ты чего тут, Мариша?
– Чай пью.
Она села рядом, поставила пакет с картошкой.
– Племянники, что ли?
– Племянники.
– Ну а куда им деваться. Родная кровь. – Она сказала это без всякого зла, буднично, как про погоду. – Не чужие же люди.
– Не чужие, – согласилась я.
Больше я ничего не сказала, и она ушла к себе. Возразить я могла бы много чего, но не в подъезде и не с чашкой в руках.
А потом кончилась еда.
Я готовила на четверых, потому что готовить на двоих в одной кастрюле и на глазах у двоих голодных парней невозможно. Три раза в неделю большая кастрюля, борщ или гречка с курицей.
Продукты покупала я: мне после работы всё равно идти мимо магазина. Игорь про деньги не заговаривал, и я тоже. Это было моё решение, и я принимала его каждый день заново.
Один раз ночью Игорь пришёл из сервиса позже обычного, а посуда стояла в раковине горой. Я слышала, как он моет её, тихо, в темноте, чтобы не звенеть. Потом сел на матрас и сказал:
– Я не знаю, как их выставить, Марин.
– Ты и не пробовал.
– Я знаю. – Он смотрел в пол. – Меня Люба в интернат не отдала. Мне четырнадцать было, а ей самой двадцать один, и она тогда со мной год куковала в общаге.
Он редко говорит такие длинные предложения. Я ничего не ответила, и он лёг лицом к стене.
Наутро я открыла холодильник, чтобы взять свой йогурт на работу. Йогурта не было. Была чужая кастрюля на моей полке, и в ней плавали чьи-то пельмени.
Я закрыла дверцу. Открыла ящик, достала маркер, которым подписываю банки с заготовками.
– Так, – сказала я в комнату. – Все встали, идите сюда.
Они пришли: Артём в трусах, Данила в наушниках, Игорь с щёткой во рту.
– Вот эти две полки мои. – Я обвела маркером прямо по пластику, две линии. – Всё, что на них, трогать нельзя. Остальное ваше, готовьте сами. Кастрюля большая в шкафу под мойкой.
– Марина, ты чего? – Игорь вынул щётку.
– Я готовила три недели. Хватит.
– Понял, – сказал Артём. – Извините.
Данила фыркнул и ушёл.
– Ты бы ещё замок на холодильник повесила, – сказал Игорь.
Он положил щётку в стакан и ушёл на работу, не позавтракав, и это было мне назло.
Вечером позвонила Люба и сказала, что в воскресенье приедет с пирогом.
Пирог был с капустой и яйцом, и пах он так, что я поняла: сейчас будет тяжело.
Люба ставит выпечку на стол сама, всегда, и сама режет. Ей сорок восемь, она маленькая, быстрая, говорит короткими фразами и всех зовёт уменьшительно.
– Игорёк, ты похудел.
– Работаю много.
– Мариночка, ты бы мальчикам постельное поменяла. Они ж неделю на одном.
Постельное я меняла в четверг. Я промолчала и стала резать хлеб, хотя хлеб к пирогу никому не нужен.
– Ничего, зато весело! – сказала Люба. – В доме молодёжь. У вас же тихо всегда, как в библиотеке. Своих-то нету, вот и не знаете, как это.
Артём смотрел в тарелку. Данила ел.
– Мам, – сказал вдруг Артём. – А мне домой на Некрасова надо. Я куртку там оставил.
– Не надо туда ездить, – быстро сказала Люба.
– Так они пустят, я договорюсь.
– Артём.
Я поставила нож.
– А почему туда не надо ездить?
Тишина была секунды три. Люба резала пирог и не поднимала головы.
– Люба. У тебя двухкомнатная квартира на Некрасова. Кто там сейчас живёт?
– Люди живут, – сказала она. – Сдала я её. С мебелью, длительно, договор на год. Что, нельзя?
Игорь опустил вилку.
– Ты сдала квартиру, – сказал он. – А парней ко мне.
– А куда я их дену, если жильцы там? – Она посмотрела на него как на дурака. – Мне деньги нужны. У меня зубы, у меня кредит за машину. Мальчики взрослые, им своё место надо, а не с матерью.
– Так у них было своё место, – сказала я. – Две комнаты. Пока ты его не сдала.
– Мариночка, ты в мои дела не лезь.
– Я в твоих делах сплю на матрасе, – сказала я. – На кухне. Шестую неделю.
Игорь встал и вышел на балкон, хотя он не курит.
Я говорила при мальчиках, я это понимала. Артём стал очень аккуратно складывать салфетку. Данила снял наушники, и это был единственный раз за всё время, когда он их снял.
– Значит, так, – сказала я. – Есть два варианта. Или мальчики возвращаются на Некрасова, и жильцов ты предупреждаешь, договор длительный расторгнуть можно. Или они живут здесь и платят мне половину коммуналки и за еду. Как все взрослые люди.
– Ты с ума сошла, – сказала Люба. – С племянников деньги брать.
– С племянников – нет. С квартирантов – да.
Она встала, взяла форму с недорезанным пирогом и завернула её в полотенце, своё, принесённое.
– Игорь! – крикнула она в сторону балкона. – Ты слышишь, что тут говорят?
Игорь стоял к нам спиной.
Люба ушла. Форму она унесла с собой, и пирог тоже, вместе с теми кусками, что уже лежали у нас на тарелках, – собрала их обратно ножом.
Ночью Игорь сказал мне в темноту:
– Она плакала в подъезде.
– Я слышала.
– Ты понимаешь, что ты её при её же детях выставила?
– Понимаю.
– Могла мне сказать. Наедине. Я бы сам с ней разобрался.
– Ты полтора месяца разбирался, Игорь. Я устала ждать.
Он повернулся на другой бок. Утром на кухне было чисто, посуда вымыта, а на столе лежала записка от Артёма: «Простите за вчера. Работу ищу, честно». Искал он её уже шесть недель.
Три дня после пирога в квартире было тихо. Игорь со мной не разговаривал, но с моих полок никто ничего не брал, и посуду мыли без напоминаний.
В пятницу Артёма взяли на склад.
Я дежурила до десяти. Музыку было слышно уже с третьего этажа, и я поднималась и думала: только бы не у нас. У нас.
В комнате сидели человек шесть, четверых я видела впервые. На кухне двое в куртках устроились на моём матрасе и ели чипсы из пакета. С балкона тянуло сигаретами.
– Теть Марин, здрасьте! – Артём был красный и очень довольный. – Меня на склад взяли. С понедельника выхожу. Отмечаем.
Игорь стоял в дверях со стаканом чая и улыбался. Ему было хорошо. Первый раз за полтора месяца, и я это видела.
– Поздравляю, – сказала я. – До скольки шум?
– Ну, часов до двух.
– До двенадцати, – сказала я.
– Марин. – Игорь перестал улыбаться. – Ну ты чего. Человека первый раз в жизни на работу взяли.
– У человека первый раз. А у меня смена в семь.
– Поспишь потом.
Я взяла чашку и вышла на площадку. Сорок первый раз. Сидела на своей ступеньке, слушала басы через дверь и считала не годы, не рубли – вот эти выходы, с чашкой, в халате, из своей квартиры.
В половине первого музыка не стала тише. Я вернулась.
На матрасе, там, где у меня подушка, лежала чужая вязаная шапка. Мокрая изнутри.
Я взяла шапку двумя пальцами, отнесла её в комнату и положила на колонку. Потом выдернула колонку из розетки и включила верхний свет.
– Ребята, всё. Спасибо, что пришли.
Стало очень тихо. Кто-то засмеялся, но осёкся.
– Мне в шесть вставать, – сказала я. – А спать я буду вот там, на кухне, где вы сидите. Так что давайте.
Они уходили минут десять, вежливо и молча, и Артём в коридоре сказал мне «извините», и я поверила, что он правда так думает.
Игорь дождался, пока за последним закроется дверь.
– Ты меня перед пацаном опозорила. Свет включила, как вахтёрша.
– Он извинился. А ты нет.
– За что мне извиняться? – Он говорил шёпотом, чтобы не слышали за стенкой. – За то, что в моём доме людям весело?
– За то, что в твоём доме мне негде лечь.
Он собрал стаканы со стола, все сразу, и они звякнули.
– Люба звонила, – сказал он в раковину. – Ей на зубы надо. Я обещал в понедельник перевести.
– Сколько?
– Сколько есть.
Света на работе выслушала меня всю, до последней запятой. Мы с ней восемь лет в одну смену стоим за первым столом в аптеке и знаем друг про друга больше, чем мужья про нас.
– Так езжай к матери, – сказала она. – В Кимры. Комната стоит пустая, ты сама говорила. Бесплатно, и воздух там.
– Не поеду.
– Почему?
Я не смогла ей объяснить. Не потому что далеко и не потому что работа. Просто пришлось бы приехать в свою девичью комнату в сорок один год и рассказать матери, за кого я вышла и как оно вышло. Мать промолчала бы. И это молчание я слышала бы каждое утро за завтраком.
– Снимать буду, – сказала я.
– Дорого будет, – сказала Света. – Ты цены-то смотрела?
Цены я смотрела уже неделю, по вечерам, сидя на ступеньке.
Во вторник я пришла поздно, дежурила до девяти.
Гладильная доска стояла на лестничной клетке. Между мусоропроводом и окном, прислонённая к стене. Чехол в подсолнухах, мой, перешитый.
– Она из кладовки вываливалась, – объяснил Игорь. – Данила туда велик поставил. Ну, я вынес. Никто не заберёт, кому она нужна.
Я взяла её за перекладину. Металл был ледяной, он весь день простоял у окна.
– Я сегодня смотрела квартиру, – сказала я. – Однокомнатную, в двух остановках отсюда.
– Зачем?
– Затем, что я в неё переезжаю.
Он засмеялся. Правда засмеялся, коротко.
– На какие деньги?
– На свои. У меня на вкладе лежит, я на кухню копила. Кухню мы уже не будем менять.
– Марина. – Он перестал смеяться. – Это глупость. Это временно всё.
– Два месяца временно.
– Ну и что, ну поживи ещё немного, они устроятся.
– Артём устроился. Три недели уже ходит на склад.
– Вот видишь.
– Он вчера получил и отнёс матери, – сказала я. – Люба ему объяснила: за квартиру платить надо. За ту, где чужие люди живут.
Игорь этого не знал. Я знала, потому что Артём сказал мне сам, вежливо, как он всё говорит.
Я нашла однокомнатную в двух остановках, на пятом без лифта, с плитой, которая зажигается спичками. Тридцать четыре тысячи в месяц, залог сверху, комиссия риелтору половина. Договор на одиннадцать месяцев.
– Тридцать четыре тысячи, – сказал Игорь, когда я показала ему бумагу. – За воздух. Ты понимаешь, что ты за воздух платишь?
– Я плачу за то, чтобы вечером не выходить в подъезд с чашкой.
– Ты вообще-то жена, а не квартирантка.
– Вот именно.
Ключи мне отдали в четверг. Вещей у меня оказалось на две поездки: одежда, коробка с документами, стиральный порошок, кастрюля, которую я покупала до брака. И доска.
Тамара Ивановна встретила меня на площадке, когда я несла её вниз.
– Уходишь?
– Ухожу.
Она посмотрела на доску, потом на меня.
– Своих детей нет – вот чужие и мешают, – сказала она. – Ты подумай, Мариша. Мужика одного оставлять нельзя.
– Он не один, Тамара Ивановна. Их там трое.
Она хотела ещё что-то сказать, но я уже пошла вниз, и доска стучала о перила на каждом повороте.
В новой квартире пахло чужой краской. Я поставила доску посреди комнаты и раскрыла. Она заняла почти всё свободное место. Села на пол рядом.
Снизу слышно было, как разгружают фуру, и больше ничего: ни телевизора, ни воды в ванной, ни чужих шагов за спиной.
Я просидела так минут двадцать. Потом встала и погладила все четыре рубашки, которые привезла, хотя гладить их было некуда и не для кого.
Прошло два месяца. Игорь приходит по субботам, приносит сумку с продуктами, чинит то, что в съёмной квартире хозяйское и потому всегда сломано. Про возвращение говорит одно и то же: не выгонять же их зимой.
Артём работает на складе и носит матери деньги за квартиру, в которой сам не живёт. Данила не работает. Люба на Некрасова так и не вернулась: жильцы платят вовремя, её всё устраивает. Мне она не позвонила ни разу за два месяца. Я ей тоже.
На прошлой неделе Игорь сказал, что Люба просит прописать Артёма в бабушкиной квартире – мальчику для работы нужна регистрация. Игорь пока не ответил ни ей, ни мне.
Я своё отстояла – а стоило оно того? Кто уходил из своего дома из-за родни мужа: чем это кончилось у вас?
Доска стоит посреди комнаты, раскрытая. Я её не складываю. Никто не просит.
Красиво вы придумали: я — нянька, а сестра твоя — в отпуск, — усмехнулась Вика