Ключ я отдала сама. Положила свекрови в ладонь и загнула ей пальцы.
– Живите до сентября, – сказала я. – Хоть до снега.
Нина Аркадьевна подержала его на весу, будто взвешивала.
– Тяжёлый, – сказала она. – Основательный.
Пётр Матвеевич уже вытаскивал из багажника чехол с удочками и ставил его к калитке, не глядя ни на кого.
Домик я купила за два года до свадьбы. Шесть соток, застеклённая веранда, летний душ, три яблони вдоль забора. Копила четыре года и оформляла на себя, потому что тогда никакого «нас» ещё не было.
– Ксюш, ну что ты стоишь, – сказал Артём. – Веди маму, показывай, где что.
У его родителей дачи не было никогда. Всю жизнь двушка на Гвардейской и зелёный лук в ящиках на балконе.
– Она же всю жизнь про грядки мечтала, – уговаривал меня муж в мае. – Тебе жалко, что ли? Мы всё равно там только по выходным.
Мне не было жалко. Мне было даже приятно – я представляла, как приеду в июле, а на веранде пахнет укропом и кто-то ждёт.
Через две недели я приехала в субботу с сумкой мяса.
На окнах веранды висела жёлтая клеёнка в подсолнухах.
– Твои я сняла, – сказала свекровь от плиты. – Марлевые какие-то. Солнце шпарит, а от них толку ноль.
– Они льняные.
– Вот и я говорю: для красоты.
Мои шторы лежали в пакете под лестницей, свёрнутые вместе с покрывалом. В спальне кровать стояла изголовьем к двери, а моя одежда из шкафа была сложена в картонную коробку и подписана маркером: «Ксюшино».
Я вышла на участок. Клумба у забора была перекопана – ровные борозды, колышки, натянутая бечёвка.
– Кабачки посадила, – сказала Нина Аркадьевна, выходя следом и вытирая руки о фартук. – А там что было? Трава какая-то декоративная.
– Там были ирисы. Я их два года собирала по одному корню.
– Цветы не едят, Ксюша.
Она сказала это спокойно, как говорят очевидное ребёнку. И пошла к бочке набирать воду.
Я достала пакет из-под лестницы и повесила свои шторы обратно. При ней. Клеёнку сложила вчетверо и убрала в тумбочку.
– Пусть висят мои, – сказала я. – Это моё окно.
Нина Аркадьевна посмотрела на меня через веранду.
– Ну-ну, – сказала она. – Хозяйка.
Артём в это время колол дрова за баней и ничего не слышал. Я не стала пересказывать. За ужином все ели мой шашлык, свёкор рассказывал, как утром взял двух лещей, и было хорошо. Правда хорошо.
Вечером, когда мы уже сели в машину, свекровь наклонилась к открытому окну.
– Я Люсе ключ отдала, – сказала она. – Пусть поливает, когда мы в город мотнёмся.
– Какой ключ?
– От дома, какой же ещё. У неё руки свободные.
Артём тронулся и посмотрел в зеркало.
– Ну и правильно, – сказал он. – Поливать же кто-то должен.
Через неделю Нина Аркадьевна позвонила мне прямо на работу, в середине дня.
– Ксюш, ты не привезёшь два мешка земли? И плёнку укрывную. У нас тут магазина путного нет, а в Заречье цены конские.
– Привезу.
– И шланг посмотри заодно. Старый течёт у самого крана.
Я купила землю, плёнку и новый шланг на двадцать метров. Отвезла в субботу, выгрузила у теплицы сама, потому что свёкор был на реке, а муж остался в городе.
– Вот спасибо, – сказала свекровь и даже погладила меня по плечу. – Хоть кто-то в семье с руками.
Денег она не предложила, а я не спросила. Мелочь же, чего считать.
Я потом много раз возвращалась мыслями к этой субботе. Не к шторам и не к ирисам – к мешкам, которые я привезла сама. Всё началось с них, а не с неё.
Больше она не спрашивала, когда я приеду.
В июле я приехала в пятницу вечером, никого не предупредив.
На веранде пили чай – свекровь и Люся, соседка через два участка. Коробка с моей одеждой стояла уже не в спальне, а на чердачной лестнице.
– О, а мы тебя ждали в воскресенье, – сказала Нина Аркадьевна и подвинула чашку. – Садись, чай пей.
– Я в спальне лягу.
– Так мы там. Тебе раскладушку на веранде поставили, ты же на два дня.
Я поставила сумку на пол и села к столу.
Свекровь налила Люсе вторую чашку и завела разговор о том, какая сейчас пошла молодёжь и как всё держится на пенсионерах, и что грядки сами себя не польют.
– Ксения у нас бухгалтер, – сказала она соседке, кивнув в мою сторону. – Ей грядка – лишняя строчка в отчёте. Копейку считает, а земля счёта не любит.
– Молодые все такие, – ответила Люся. – У меня невестка тоже очень занятая.
– Хорошо, что я приехала. Тут бы всё бурьяном заросло к августу.
– Я в мае здесь три выходных копала, – сказала я. – От забора до бани.
– Копала. И бросила, – сказала свекровь и стала разливать заварку.
Утром в субботу машинка загудела так, что стало слышно во дворе. Потом щёлкнула и встала – с водой внутри и с полным барабаном.
Я открыла крышку. В барабане лежали половики с крыльца, тяжёлые, в мокром песке.
– А что им сделается, – сказала Нина Аркадьевна из-за спины. – Машинка же автомат. Она для того и куплена.
– Она ведь для белья.
– Ой, ну ты скажешь.
Мастер приехал в понедельник, я специально отпросилась с работы на полдня. Разобрал, посмотрел, вынес вердикт: подшипники под замену, барабан вычищать от песка.
– Восемь тысяч двести, – сказал он. – С запчастью.
Свёкор как раз пришёл со стороны реки с ведром и остановился в дверях.
– За такие деньги новую можно взять, – сказал он.
– Новую такую же – под тридцать, – ответил мастер, не оборачиваясь.
Пётр Матвеевич хмыкнул, тут же поставил ведро на крыльцо и ушёл разбирать снасти. Больше он в этот день ничего не сказал – ни мне, ни мастеру.
Квитанцию я убрала в синюю тетрадь, где у меня записаны все расходы по дому: краска, насос, счётчик, доски на крыльцо.
– Половики стираем в тазу, за баней, – сказала я вечером, когда мы сели ужинать. – Машинка – только бельё. Больше никак.
Нина Аркадьевна отложила вилку.
– Ты мне будешь объяснять, как стирать? Я тридцать лет стираю на семью.
– В этом доме – буду.
Она встала, отнесла свою тарелку в раковину и три дня со мной не разговаривала. Артёму позвонила в тот же вечер, и он потом долго ходил с телефоном по кухне у нас в квартире.
– Мам плачет, – сказал он мне. – Ты бы помягче, а? Ей же и так обидно: всю жизнь мечтала о земле, а тут ей указывают.
– Я не указывала. Я сказала про машинку.
– Ну вот и я говорю: из-за машинки.
В середине августа я приехала в субботу утром и не смогла войти в дом.
Дверь была заперта, ставни закрыты, машины во дворе не было. Они уехали в город на выходные и не сказали мне ни слова.
Я обошла дом, подёргала веранду и села на своё крыльцо.
– Они с вечера уехали, – сказала мне через забор Люсина невестка. – А Люся на рынке, в райцентре. С ключом.
Два часа я просидела на ступеньках под своими яблонями, с сумкой мяса, которое к обеду потекло.
Свекровь взяла трубку тут же.
– А ты чего не предупредила-то? – сказала она. – Мы бы остались. Мы же не знали, что ты приедешь.
– Мне надо предупреждать, чтобы попасть в свой дом?
– Ну зачем ты так сразу. Люся ведь поливает, у неё ключ.
– Ключ у Люси я забираю, – сказала я. – Приезжать буду, когда захочу, и спрашивать разрешения не стану ни у неё, ни у вас.
– Люся-то тут при чём, – сказала Нина Аркадьевна. – Ты вообще какая-то стала, Ксюша. Резкая.
Люся вернулась в шестом часу, отдала ключ и всё повторяла, что она же только поливала. Мясо я к тому времени выбросила в бочку.
Двадцатого сентября я приехала закрывать сезон. Одна.
Они уехали шестнадцатого. Свой ключ опять оставили Люсе, хотя в августе я просила этого не делать, и он лежал под кирпичом у крыльца – там же, где всё лето.
Я обошла участок и позвонила Артёму прямо оттуда, не заходя в дом.
– Приезжай, посмотри, – сказала я.
– А что смотреть-то?
– Бочку посреди двора, она полная золы и битого стекла. Шланг с прожжённой дырой, его на кострище положили и забыли. Клумбу под окном – её вытоптали до глины, всё лето ходили от калитки к бане.
– Трава весной вырастет, Ксюш.
– И четыре мешка. Бутылки, банки из-под майонеза, тапки, старая клеёнка в подсолнухах.
– У меня сдача объекта, – сказал Артём. – Мусор в следующий раз выбросим.
– Их четыре. И бочка.
– Ну закажи газель, я переведу.
Газель я заказала. Две ходки: одна – мешки и бочка, вторая – доски, которые свёкор притащил себе на мостки и бросил у забора. Электрический счётчик за лето намотал столько, сколько у меня обычно выходит за год.
Люся подошла к калитке, когда газель уже разворачивалась.
– Ой, сколько же они всего накопили, – сказала она. – А я думала, вы сами вывозите.
– Мы сами и вывозим. Первый год.
Она потопталась и посмотрела на дом.
– А ты бы сдавала на лето, как Витальевна с угла. К ней городские третий год ездят, июнь – август, деньги вперёд. И дом присмотрен, и грядки политы.
– У меня родня жила.
– Ну да, – сказала Люся. – Родня.
Цену по посёлку я узнала в тот же вечер, у той самой Витальевны. Спросила прямо, без объяснений, сколько берут за сезон с дома вроде моего.
Вечером я села за синюю тетрадь и всё посчитала. Аренда за три месяца – по нижней цене, какая есть у нас в посёлке, не по верхней. Ремонт машинки по квитанции. Вывоз и уборка по чекам.
Лист я переписала набело и положила в конверт.
– Что это? – спросил Артём, когда я выложила конверт на кухонный стол.
– Расчёт. Три позиции.
Он прочитал стоя, потом тут же сел.
– Ты серьёзно? Это же мои родители.
– Это моя дача.
– Ксюш. – Он потёр лоб. – Я поговорю с матерью. Дай мне неделю. Я всё скажу, только не так, не бумагой.
Я дала ему две.
Он не позвонил ей ни разу – я это знала, потому что он рассказывал бы. Он всегда рассказывает, когда сделал что-то трудное.
Даша позвонила в четверг, в конце октября. Я мыла посуду и зажала телефон плечом.
– Ксюш, ты сидишь? – спросила золовка. – Мама у нас вчера была. Говорит, они с мая к вам переезжают. Насовсем, до октября. Семена уже купила, два пакета, я сама видела на столе.
– Кто ей разрешил?
– Тёма. Она так и сказала: Тёма разрешил, дом всё равно стоит пустой.
Вода текла, я её не выключала.
– Он мне обещал поговорить, – сказала я.
– Он и поговорил, – сказала Даша. – Только не о том.
Она помолчала, а потом добавила уже другим голосом, тише:
– Ксюш, ты поменяй замок. Просто поменяй, и всё. Скажи, что старый заело, вызвала мастера, вот новые ключи. Никакого скандала, никто ничего не докажет.
Замок я не поменяла. Не потому, что мне их было жалко. Просто тогда пришлось бы всю зиму делать вид, что ключ заело сам собой, и я не хотела быть той, кто соврал первой.
Артём пришёл в тот вечер поздно, с работы, и я дождалась, пока он снимет куртку.
– Ты им обещал дачу на май?
Он застыл у вешалки.
– Я не обещал. Мама спросила, а я не сказал «нет».
– Это одно и то же.
– Ксюш, ну не начинай ты. У отца юбилей через полторы недели, семьдесят лет. Давай после.
– Раз ты не сказал, скажу я, – ответила я и ушла в комнату.
Конверт я переложила из ящика в сумку. В ту, с которой хожу на работу.
Восьмого ноября мы приехали к ним в четыре. Стол раздвинули на всю комнату, гостей набралось человек двенадцать: тётя Рая, соседи с площадки, двое стариков с завода, Даша с мужем.
– Проходите, проходите, куртки в спальню, – махнула нам из комнаты свекровь.
Пётр Матвеевич сидел во главе стола, в новой рубашке, и весь вечер молчал в свою тарелку. Тосты говорили за него.
Свекровь встала с бокалом третьей.
– Я вам, дорогие мои, скажу, какое у нас лето было, – начала она, и все повернулись. – Мы же на даче жили, у молодых. Дом хороший, спору нет. Только пустой был дом, нежилой. Никто там ничего не растил.
– Правильно, дом без хозяйки стоит и стареет, – сказала тётя Рая.
– Вот я и говорю. Ксюша у нас городская, ей грядка ни к чему, она с бумажками работает. Я всё лето хребет ломала, зато теперь и картошка своя, и огурцы.
Кто-то засмеялся. Артём смотрел в салат.
– А с мая мы туда совсем переезжаем, – сказала Нина Аркадьевна и посмотрела на сына. – Тёма разрешил. Правда, Тём?
Артём кивнул. Один раз, коротко, не поднимая глаз.
Гости зашумели, тётя Рая сказала, что это очень правильно и что старикам нужен воздух. Свекровь села, довольная, потом снова поднялась и принесла из кухни литровую банку.
Она поставила её в середину стола, рядом с холодцом, и повернула этикеткой к гостям.
– А это варенье наше, – сказала она. – Дачное. Пробуйте.
Крыжовник с яблоком. Я варила его в августе, ночью, на своей плите, из своих яблонь.
Я вышла в прихожую, достала из сумки конверт и вернулась.
– Пётр Матвеевич, с юбилеем, – сказала я. – Правда, от души.
Потом положила конверт перед свекровью, рядом с банкой.
– А это вам. Тут расчёт за лето.
За столом стало тихо не сразу. Сначала тише стало с нашего края, потом дальше, до самого окна.
– Что за расчёт? – спросила Нина Аркадьевна.
– Три позиции, – сказала я. – Аренда дома за три месяца, по нижней цене по нашему посёлку. Ремонт стиральной машины, квитанция внутри. Вывоз мусора и уборка после сезона, две ходки газели. Всего пятьдесят тысяч двести рублей.
– Ты с ума сошла? – сказал Артём.
– Я посчитала, – ответила я ему. – Ты просил не бумагой. Я ждала две недели.
Свекровь не открыла конверт. Она отодвинула его от себя двумя пальцами, как отодвигают чужую тарелку.
– Я тебе на свадьбу сервиз дарила, – сказала она. – Двенадцать персон. Я тебе счёт за него выставляла?
– Сервиз стоит у вас в серванте, – сказала я.
Тётя Рая положила вилку.
– Дожили, – сказала она в стол. – Родне счетов не выставляют.
– Родне – да, – ответила я.
Больше я ей ничего не сказала. Пусть каждый досчитает сам.
Даша поднялась со своего конца стола и подошла к нам, встав у меня за плечом. Ничего не говорила, просто встала рядом. Её муж остался сидеть.
– Ксения, – сказал наконец свёкор, впервые за вечер. – У меня праздник вообще-то.
– Пётр Матвеевич, в счёте вас нет, – сказала я. – Ни строчки. Про лодку в сарае я ничего не считала.
Он посмотрел на меня, потом придвинул тарелку и положил себе холодца. И больше в разговор не входил.
– Мама, ну не молчи, – сказал Артём.
– А что мне говорить, – сказала Нина Аркадьевна. – Мне сноха счёт выставила при людях. Мне теперь на улицу выходить.
Я сняла с гвоздика в прихожей ключ от дачи – он висел там с сентября, на кожаном шнурке.
– Второй, – сказала я, вернувшись в комнату.
– Что второй?
– Второй ключ, Нина Аркадьевна. Который у вас в сумке.
Она молчала секунд десять. Потом всё-таки достала кошелёк, вынула ключ из бокового кармашка и положила на скатерть. Металл стукнул о стол громче, чем нужно.
– Дачей больше никто не распоряжается без моего согласия, – сказала я. – Ни вы, ни он. Захотите приехать – спросите меня, а не друг друга.
Артём вышел за мной на лестницу и остановил у лифта.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? У отца юбилей. Люди же сидят.
– Понимаю, – сказала я. – Я три месяца понимала.
Я не стала ждать лифт и спустилась пешком, все шесть этажей. Во дворе было мокро и пахло снегом. Я остановилась у машины, засунула руки в карманы – и в правом звякнули два ключа сразу. Оба моих. Я стояла и слушала, как они звенят, когда я двигаю пальцами.
Артём перевёл деньги в декабре. Не все: ровно ту часть, где стояли машинка и вывоз. Аренду не тронул и не объяснил – просто прислал перевод без сообщения.
Свекровь не заплатила ни рубля. На Новый год она подарила мне мультиварку, дорогую, в большой коробке, и оставила чек внутри – видимо, чтобы я увидела цифру. Гостям на кухне она сказала, что подарки дарят от сердца, а не по бумажке.
Мы с мужем разговариваем. О продуктах, о том, кто заберёт куртку из химчистки, о его объекте. Про дачу – ни слова, будто её нет.
Запасной ключ теперь только у одного человека – у Даши. Я привезла ей его сама, в конверте, из вредности в таком же, как тот.
В пятницу позвонил Пётр Матвеевич. Спросил, стоит ли ещё его лодка в сарае и не выкинула ли я сети с веранды. Сказал, что в мае приедет за ней, а заодно, может, и порыбачит. Про счёт не сказал ни слова, и я тоже.
Май будет через три месяца. Они уже говорят родне, что поедут, как обычно. Я ещё ни разу не ответила им «нет» вслух.
В марте я поеду открывать дом. Одна, с двумя ключами в кармане.
Свекровь заявила, что может жить в моём доме сколько захочет, НО муж клялся, что сказал им съезжать —пришлось выяснять, кто врёт