Сумка стояла у Ирины на коленях, и она держала её обеими руками, как в электричке.
— Да поставьте вы её на пол, — сказала врач. — Вы ко мне зачем пришли, Ирина Валерьевна?
— Узнать, когда это всё закончится. Приливы, цикл скачет, сплю по три часа. Мне сорок два. Я так понимаю, началось.
— Началось, — согласилась врач и развернула к себе монитор. — Только не совсем то, о чём вы думаете.
Ирина пришла на пятнадцать минут. Записалась ещё в январе, три раза переносила: квартальный отчёт, потом годовой, потом Сергей слёг с температурой, и она с ним сидела. По дороге надо было заехать за кошачьим кормом и магнием.
— Резерв у вас низкий, — сказала врач. — Но он есть. Понимаете разницу?
— Не очень.
— Если вы когда-нибудь собирались рожать, собираться надо сейчас. Не в следующем году. Год, может, полтора. Дальше я вам ничего не обещаю.
Ирина посмотрела на неё, потом на монитор, потом опять на неё.
— Я пришла спросить, когда всё кончится.
— А я говорю, когда может начаться, — врач пожала плечами. — Так тоже бывает.
Домой она ехала на троллейбусе и всю дорогу считала. Не деньги ещё, а годы. В сорок два родить, в сорок пять отвести в садик, в шестьдесят проводить в институт. Получалось нормально. Получалось даже хорошо, если не думать, а просто складывать.
Детей у неё не было ни в первом браке, ни во втором. В первом восемь лет не получалось, и муж в итоге ушёл к той, у которой получилось с первого раза. Во втором, наверное, получалось, но всё время было не время. Сначала три года гасили ипотеку за двушку. Потом Никита, сын Сергея от первой жены, поступал, и надо было платить репетиторам. Потом ковид. Потом слёг свёкор, и два года ушло на него, а после — на похороны. Каждый год они говорили «давай на будущий», и это было не то чтобы враньё. Просто будущий год всегда был занят.
— Ты чего сидишь в куртке? — спросил Сергей, выйдя из комнаты.
— Мне доктор сказала, что я могу родить.
Он сел напротив и с минуту молчал, глядя куда-то мимо неё, в угол плиты.
— В смысле — можешь?
— В прямом. Год, полтора. Потом всё.
Сергей встал, походил по кухне, открыл холодильник, закрыл холодильник.
— Ир. Я же сто раз говорил, что хочу своего. С пелёнок, чтобы я его сам. Никитку я почти не видел, я тогда на объектах жил.
— Тебе сорок семь.
— И что? Мужику сорок семь — самый возраст. — Он сел обратно и взял её за руку. — Ну давай. Ну чего мы тянем-то.
Она заплакала. Он растерялся, начал искать полотенце, налил ей воды, вода была из-под крана и тёплая.
— Ты чего? Ты же хотела.
— Хотела. И сейчас хочу. Я боюсь.
— Чего бояться-то, — сказал Сергей. — Я с тобой.
В клинике объяснили порядок. С такими показателями тянуть нечего: обследование, комиссия, направление, квота по ОМС, часть лекарств тоже по полису. Врач говорила ровно, без обещаний, и от этого было спокойнее.
— Шансов с вашим резервом немного, — сказала она. — Процентов десять на попытку. Может, меньше.
— А если не выйдет?
— Тогда вторая. Только уже, скорее всего, за деньги: квота на этот год у вас будет израсходована.
Дома Ирина открыла телефон и стала считать уже деньги. Сначала просто так, для порядка. Потом порядок ей не понравился.
Она работала руководителем группы в бухгалтерии оптовой фирмы, восемьдесят пять на руки. Для Воронежа это было хорошо, и она это место грызла шесть лет. Сергей был начальником участка в строительной, зарабатывал в полтора раза больше, когда объекты шли, и сильно меньше, когда не шли.
Двушка на Хользунова была куплена Сергеем в ипотеку за два года до свадьбы. У Ирины была своя однушка в Придонском, от бабушки; её сдавали, сейчас за девятнадцать тысяч, и деньги девять лет капали на накопительный счёт — не все, часть съедали налог, простои и косметика между жильцами. Счёт был оформлен на Сергея: у него в банке зарплатная карта и процент выше. Лежало там миллион сто.
— Лен, скажи мне как человек, — позвонила она подруге. — Вот я ухожу в декрет. Года на три, потому что кто мне ребёнка в год отдаст в ясли. Я на что живу?
— На мужа.
— А если мужа не будет?
— Ир, ты чего.
— Я не чего. Я спрашиваю. Первый же был.
Лена помолчала.
— Тогда пособие, алименты. Ну и квартира.
— Квартира его. Добрачная.
— Ремонт-то вы делали.
— Ремонт делали. Только ремонт — это не квартира.
Юрист, к которой Ирина сходила за две с половиной тысячи, разложила всё за двадцать минут.
— Куплена до брака?
— За два года. Ипотеку гасили уже вместе, первые три года.
— Тогда так. Само жильё — его личная собственность, статья тридцать шесть. Половину платежей, внесённых в браке, при разделе можно попробовать взыскать деньгами — это компенсация, а не доля в квартире, и нужны выписки по счёту за все годы. Признать квартиру общей можно только по тридцать седьмой, если вложения существенно увеличили стоимость. Это экспертиза, суд и шансы так себе. Пластиковые окна и кухня «Мария» стоимость существенно не увеличивают.
— А что делать?
— Брачный договор. Пока муж согласен. Потом он согласен не будет.
— А туда можно написать, что его мама к нам не переезжает?
Юрист засмеялась.
— Нельзя. В договор входит только имущество, личные отношения — нет. И алименты на будущего ребёнка заранее не оформишь, ребёнок должен родиться.
Ирина ехала домой и злилась. Не на юриста и не на закон, а на себя — за то, что в сорок два года впервые села и посчитала собственную жизнь, и оказалось, что она девять лет прожила без единой бумажки, зато с очень хорошим ремонтом.
Разговор она откладывала неделю. Потом открыла заметки и положила телефон на стол экраном к мужу.
— Что это?
— Условия.
Он читал долго, губами.
Там было пять пунктов. Брачный договор, по которому двушка становится общей и при разводе делится пополам либо ей выплачивается компенсация. Отдельный счёт на полтора миллиона с её доступом — на протокол, лекарства и первые два года. Он закрывает коммуналку и продукты и отдельно даёт ей сорок тысяч в месяц, потому что она не будет зарабатывать. Няня с года ребёнка, чтобы можно было подрабатывать удалённо и не выпасть из профессии. И пятым — Нина Петровна живёт у себя.
— Ир, — сказал Сергей. — Это что, смета?
— Это условия.
— Это смета. Ты мне смету принесла на ребёнка.
— Я принесла список того, что мне нужно, чтобы три года не работать и потом не оказаться на улице в сорок пять с грудным ребёнком, — ровно сказала Ирина. — Можешь обсудить. Можешь исправить. Можешь сказать, что полутора миллионов у нас нет, поставим миллион. Я не в претензии. Я просто больше не хочу на авось.
— На каком авось? Я тебя девять лет носил.
— Носил. А бумаг у меня нет.
Он не отказал. В том и дело. Он не сказал «нет» ни в тот вечер, ни через неделю. Он сказал: «Давай подумаем». Потом: «Давай сначала протокол, а бумажки после, чего к нотариусу бегать на нервах». Потом сообщил, что советовался на объекте с одним юристом и тот сказал, что это унизительно и нормальные люди так не делают. Потом перестал говорить об этом вообще, зато стал очень внимательным: возил в клинику, носил сумку, купил апельсины, которые она не ест.
Ирина сдала анализы, прошла комиссию, получила направление. Начался протокол. Уколы она ставила себе сама, на кухне, в живот, вечером, чтобы утром идти на работу. Иголка была тонкая, но она каждый раз замирала.
На восьмой день стимуляции Сергей постоял в дверях кухни и сказал:
— Ир. Я всё обдумал. Я ничего подписывать не буду.
Она держала шприц.
— Хорошо. Тогда без договора.
— И вообще. Ты за три месяца из нашей жизни бухгалтерию сделала. Я не подписывался за собственного ребёнка расписки давать.
— Я тебя ни разу не попросила расписку.
— Ты попросила гарантии. Это одно и то же. — Он сел, посмотрел на неё снизу вверх, и лицо у него было почти жалобное. — Детей от любви рожают. А не от нотариуса.
— Серёж, у меня восьмой день стимуляции.
— Ну вот и я про то. Знаешь, в чём разница? Тебе нужны гарантии. А есть женщины, которым просто нужен ребёнок.
Она полночи думала, кто ему это сказал, потому что у него не было таких слов. Утром встала, сделала укол и поехала в клинику.
Пункцию сделали через три дня. Взяли пять клеток, для её возраста хорошо. Ирина лежала под капельницей и думала, что муж сегодня не приехал, потому что совещание, и что она второй день говорит себе «потому что совещание» и это работает всё хуже.
— Заморозить можно?
— Ооциты? Можно. Витрификация, хранение платное. Вы уверены?
— Я не уверена ни в чём. Заморозьте.
Ушёл он в июле. Не орал, не тащил из шкафа рубашки, не звонил ночью. Сел на кухне и сказал, что виноват, что не может, что она заслуживает лучшего.
— Ир, мне ничего не надо. Я тебе съём оплачу на полгода, пока не встанешь на ноги.
— Не надо съём. У меня своя квартира есть.
— Тем более, — обрадовался он и тут же смутился, что обрадовался.
— Кто она?
— Никого нет.
— Серёж.
— Никого нет, — повторил он твёрдо. — Просто я устал.
Жильцов из Придонского она предупредила за месяц. Они съезжали неохотно, прожили пять лет и привыкли. Ирина перевезла туда четыре сумки, кота Борьку и коробку с документами. Мебель осталась на Хользунова. Сергей помог грузить и нанял газель.
В августе она пришла в клинику оплатить хранение, а потом зашла в приложение банка и не нашла накопительного счёта.
— Как — нет?
— Счёт закрыт двадцатого мая, — сказала девушка в отделении. — Средства сняты владельцем.
Двадцатое мая. За три недели до разговора про нотариуса. За месяц до пункции. Она стояла у стойки, смотрела в распечатку и очень спокойно думала о том, что человек, с которым она девять лет спала в одной кровати, всё решил заранее, а потом ещё месяц возил её в клинику и покупал апельсины.
Юрист, та же самая и за те же две с половиной тысячи, объяснила: деньги были на его счёте, брак не расторгнут, взыскать теоретически можно, если доказать, что потратил не на нужды семьи.
— Практически он скажет, что чинил машину и помогал матери. И проверяйте. Судиться будете?
— Нет.
— Ваше право. Нервы дороже. Хотя обидно.
Развёл их ЗАГС в сентябре, через месяц после заявления: общих детей нет, спорить не о чем.
А потом заговорили подъезд, работа и родня.
Первой позвонила Нина Петровна.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — сказала бывшая свекровь вместо «здравствуй».
— Не очень.
— Ты мужику счёт выставила! За ребёнка! Он мне сам сказал: пришла с телефоном и читает по пунктам, как в магазине. Ирочка, у нас так не делают. Мы с Колей полвека прожили, я его ни разу ни о чём не попросила.
— И как?
— Что — как?
— Ну, как прожили.
Нина Петровна задохнулась и положила трубку. Через два дня позвонила снова, мягче, и сказала, что Серёжа очень переживает, а в кладовке осталось бабушкино кольцо, то самое, с камушком, которое ему на свадьбу давали. Кольцо семейное, и раз семьи больше нет, то по-хорошему бы вернуть.
— Оно у меня в шкатулке.
— Вот и умница. И там ещё сервиз мадонновский, я его Серёже отдавала.
— Сервиз тоже верну.
— Ты не обижайся. Просто по справедливости.
На работе Вера, с которой Ирина сидела семь лет спина к спине, сказала за чаем:
— Ир, ну ты сама виновата. Мужики этого не понимают. Ты бы родила сначала, а потом уже про квартиру.
— А если бы он и после родов не переписал?
— Ну хоть ребёнок был бы.
— И я с ребёнком на съёме.
— Так все живут. Ты одна такая умная.
Хуже всех сказала мама.
— Дочка, — сказала Валентина Ивановна по телефону из Лисок. — Ты у меня хорошая, но какая-то холодная. Мы с папой вообще ничего не считали. Жили — и всё.
— Мам, вы жили в заводском общежитии, у вас считать было нечего.
— Вот и не считали. И четверых подняли.
Ирина положила трубку. Братья были в Москве, сестра в Норильске, звонили по праздникам. Три дня она не могла работать.
Ещё через месяц Нина Петровна позвонила с новостями.
— Ирочка, ты только не расстраивайся. Серёжа встретил хорошую девочку. Кристиночка, сметчица у них. Двадцать девять лет.
— Поздравляю.
— И знаешь, что главное? Она у него ничего не просит. Ни-че-го. Просто хочет ребёнка. По любви. Вот как надо, Ира.
— Бесплатно, значит.
— Что?
— Ничего. Хорошая девочка.
В «Одноклассниках» Нина Петровна выложила фотографию: Сергей в новой рубашке, Кристина в белом, шарики. Сто двадцать классов и сорок комментариев «совет да любовь». Ирина посмотрела один раз и вышла.
В клинике ей ответили, что одинокая женщина может, порядок тот же, сперма донорская, каталог выдают на руки. Каталог был в файле, без имён, с номерами: рост, вес, цвет глаз, образование, группа крови, короткая анкета. Ирина просидела над ним два вечера, как будто выбирала обои.
Из пяти клеток разморозку пережили четыре, оплодотворились три, до переноса дожили два эмбриона.
Первый перенос сделали в июне, почти через год после ухода Сергея. Не прижилось. Ей позвонили из клиники и назвали цифру ХГЧ, она сказала «спасибо, я поняла», дошла до сквера у офиса, посидела на лавке минут двадцать и пошла работать, потому что закрывался квартал.
Второй — уже за свои. Сто девяносто тысяч: разморозка, донорский материал, культивирование, перенос. Плюс лекарства. Она взяла кредит на двести пятьдесят на два года, тринадцать с копейками в месяц, и это был первый кредит в её жизни не на кухню и не на отпуск.
Прижилось.
Носила тяжело, дважды лежала на сохранении. На работе сначала жалели, потом привыкли, потом начальник спросил, кто будет вести её участок, и она честно сказала, что не знает. Родила в областном перинатальном, кесарево, в сорок четыре. Девочка. Три двести. Варя.
Коляску купила на «Авито» за четыре тысячи, серую, с одним заедающим колесом. Кроватку отдала Лена. Стиральная машина сломалась на третий месяц, мастера пришлось ждать три недели, и Ирина три недели стирала руками. Кашу варила одной рукой, второй держала Варю, один раз уронила ковш и обварила ногу, потом хромала и всё равно варила.
Мама приезжала из Лисок по средам. Тётя Люда с пятого этажа сидела с Варей по субботам два часа, пока Ирина ходила в магазин и раз в три месяца в парикмахерскую, и брала за это банку варенья и разговоры на кухне.
Спала Ирина по четыре часа. Вставала в пять: с пяти до семи Варя спала крепко и можно было поработать. Она нашла две удалёнки — автосервис и салон штор, тысяч сорок пять. Плюс пособие по уходу, тридцать восемь, которое кончится в полтора года. Материнский капитал, почти семьсот, лежал нетронутым: она решила, что это Варино, а не её.
Никита появился на второй месяц. Приехал сам, без звонка, привёз пакет яблок из бабушкиного сада и стоял в дверях с таким лицом, будто пришёл сдаваться.
— Ир, ты меня выгонишь?
— Заходи. Только тихо, она спит.
Никите было двадцать семь. Он был похож на молодого Сергея, но добрее лицом, и это было даже обидно.
— Я хотел раньше. Не знал, как.
— Нормально.
Он посмотрел в кроватку.
— Мелкая.
— Мелкая, — согласилась Ирина.
Он стал приезжать раз в две-три недели. Починил кран, повесил карниз, тридцать первого привёз ёлку с базара, остаток за полцены, и она стояла до февраля.
Про отца сначала не говорил, потом стал.
— Матвей родился, — сказал он однажды, когда Варе было около года. — Сын у них.
— Хорошо, — сказала Ирина и правда так подумала.
— Ага. Только там весело.
— В смысле?
— Тёща его переехала. У Кристины мать из Бутурлиновки, дом продала, деньги вложила в стройку, стройка встала. Ну и живёт у них.
Ирина мыла кружку и вдруг поняла, что улыбается, и постаралась перестать.
— В двушке?
— В двушке. И это не всё. — Никита взял яблоко, повертел и положил обратно. — Отец ей полквартиры подарил. Дарственную оформил у нотариуса. Она сказала, что иначе не чувствует себя защищённой.
— Так.
— И теперь они двушку продают. Она хочет трёшку в новостройке на Московском. Ипотека на двадцать лет.
— Ему пятьдесят.
— Пятьдесят один в марте, — сказал Никита. — Он на выходных калымит, плитку кладёт. Приходит в одиннадцать, ест и падает.
Ирина села.
— И работать она не собирается?
— Не-а. Говорит, ребёнок маленький. Ну, он и правда маленький. Я не сужу. Я просто рассказываю.
— Никит. Он тебе про меня что-нибудь говорил?
Никита помолчал.
— Один раз. Говорит: не понимаю, как так вышло. Ушёл, чтобы не подписывать бумажку, а подписал в три раза больше и без разговоров.
Ирина засмеялась. Смеялась долго, некрасиво, и в середине смеха у неё потекли слёзы, и Никита испугался и стал искать полотенце — точно как отец тогда на кухне.
— Ир, ты чего?
— Ничего. Он мне тогда сказал, что есть женщины, которым просто нужен ребёнок. Бесплатно.
Никита позвонил в феврале, когда Варе было полтора.
— Ир, я по поручению, — голос у него был неловкий. — Отец спрашивает, можно ли зайти. Я сказал, что спрошу. Ты не обязана, я вообще могу сказать, что ты трубку не берёшь.
Ирина стояла на кухне, Варя под столом раскладывала прищепки.
— Пусть заходит.
Он пришёл в субботу в шесть, с тортом из «Пятёрочки». Ирина открыла и в первую секунду не узнала.
Сергей похудел килограммов на пятнадцать, поседел весь и стригся, похоже, сам: затылок был обкорнан. Куртка сидела мешком, руки в цементной пыли, которая уже не отмывается, а въедается в трещины. Пахло от него чужой квартирой и чужим порошком.
— Привет.
— Проходи. Разувайся.
Он разулся, носок на левой ноге был штопаный, и Ирина отвернулась, потому что смотреть было почему-то стыдно.
Варя вылезла из-под стола и уставилась на него.
— Ой, какая. — Сергей присел на корточки. — Ир, а отец-то кто? Никитка говорил, ты замуж не выходила.
— Донор. Каталог, номер сто четырнадцать. Рост сто восемьдесят два, музыкальное училище, вторая положительная.
Он моргнул.
— Одна, что ли, делала?
— Одна.
— И потянула?
— Как видишь.
Они сели за стол. Она налила чай, разрезала торт. Варя утащила кусок и уползла к прищепкам.
Сергей говорил минут двадцать. Про то, что жизнь помотала. Что много думал и понял, что ошибся. Что они не чужие люди, девять лет прожили. Что он её всегда уважал и уважает.
— Ир, — сказал он наконец. — Мне бы перекантоваться. Месяц. Ну два.
— У тебя же квартира.
— Продали. Деньги в первый взнос ушли. Мы у Кристининой матери… она комнату сняла, а мы… В общем, я на кухне сплю.
— На кухне.
— Ага. — Он усмехнулся и на секунду стал похож на себя прежнего. — Ир, я не нахлебник. Я платить буду. Я по хозяйству всё. Я тут посмотрел — у тебя кран в ванной подтекает и балкон не застеклён.
— Кран Никита обещал.
— Ну Никита, — сказал Сергей. — Никита обещал.
Он замолчал, посмотрел в окно, потом на прищепки, потом обратно.
— Тихо у тебя как.
— Ребёнок вообще-то орёт.
— Не в том смысле. — Он покрутил чашку. — Там я прихожу, и меня как будто нет. Есть зарплата, есть карточка. Тёща в коридоре считает, сколько я привёз. Кристина считает. Я в собственном доме сижу и думаю: я тут кто?
— Дом-то теперь наполовину её.
— Наполовину её, — согласился он.
Ирина слушала и ждала, когда поднимется то, чего она три года боялась, — злорадство. Оно поднялось на секунду и опало, и стало просто скучно.
— Серёж. А почему ты сюда пришёл, а не к матери?
— К матери. — Он поморщился. — У матери Кристина с Матвеем по выходным. И потом, мать теперь на её стороне. Она у неё Кристиночка.
— Понятно.
— Ир. — Он подался вперёд. — Я же вижу, ты одна. Тебе тяжело. Мне тяжело. Давай хоть как-то.
Она встала, взяла его чашку и поставила в раковину.
— Нет.
— Ир.
— Нет, Серёж.
— Ты хоть подумай.
— Я думала три года. Ты помнишь, что ты мне на кухне сказал? Про нотариуса.
— Ну сколько можно.
— Я не попрекаю. Я к тому, что ты тогда всё сказал правильно. Ты сказал, что не подписывался. Вот и не подписывайся.
Он сидел, сложив руки на столе, и руки эти были старые.
— А если бы я тогда подписал? — спросил он. — Всё было бы?
Ирина подумала.
— Не знаю. Может, всё равно бы разошлись. Только я бы не переезжала сюда с четырьмя сумками.
— То есть дело в квартире.
— Дело в том, что ты за три недели до разговора снял со счёта миллион сто. А потом ещё месяц возил меня в клинику и покупал апельсины. Я их не ем, Серёж. Девять лет не ела.
Он опустил голову.
Варя подползла и положила ему на колено прищепку. Он взял её и стал вертеть.
— Суп будешь? — спросила Ирина.
Он поднял глаза.
— Буду.
Она налила полную тарелку, отрезала хлеба, поставила перед ним и села напротив. Он ел быстро и жадно, как едят на объекте, и она смотрела и молчала.
— Вкусно, — сказал он, отодвинув тарелку.
— Ешь, ещё есть.
Он съел вторую. Потом вытер рот.
— Ир, так что насчёт…
— Это всё, что я могу, — сказала Ирина. — Больше не приходи.
Он посидел ещё немного, встал и пошёл в коридор. Обувался долго, шнурки не слушались.
— Кольцо-то, — сказал он вдруг. — Ты бабушкино вернула?
— Вернула. Нине Петровне, в ноябре.
— А-а. А то она говорит, что не отдавала.
— Всё, Серёж. Иди.
Он открыл дверь, обернулся.
— Ты хоть счастливая?
Ирина не ответила. Она держалась за косяк, и он постоял, подождал и вышел, и дверь закрылась сама, медленно: осенью Никита поставил доводчик, чтобы Варя не выскакивала на лестницу.
Ирина вернулась на кухню. Варя сидела на полу и складывала пазл из четырёх деталей — трактор. Ирина села рядом.
— Давай.
Варя взяла последнюю деталь и положила вверх ногами. Трактор получился с колёсами наверху.
— Так не бывает, — сказала Ирина.
Варя посмотрела на неё и захохотала.
— Бибика! — Она хлопнула по трактору ладонью. — Бибика каша!
— Почему каша?
— Каша!
Ирина засмеялась и перевернула деталь как надо. Варя тут же выковыряла её обратно.
На столе загорелся телефон. Ирина посмотрела на экран, перевернула его лицом вниз и потянулась за деталью.
— Я же говорила, с детьми не приходить! — подруга выпроводила нас со дня рождения