В прихожей стояли чужие кроссовки. Огромные, серые, сорок шестого размера, с налипшей на подошву рыжей глиной.
— Серёж? — позвала Вера, не разуваясь.
С кухни пахло жареным. Оттуда же вышел Виталий — босиком, в Серёжином халате, с вилкой в руке.
— Верунь! — обрадовался он. — А я тут яишенку соображаю. Ты чего так рано?
— Я вовремя. Виталь, а ты… надолго?
— Да я к вам на постой. — Он засмеялся и вернулся к плите. — Серёга разве не сказал?
— Не сказал.
— Ну вот, в своём репертуаре. Я теперь два раза в неделю в Москву мотаюсь, товар вожу на склад в Коледино. Приезжаю утром, разгружаюсь, обратная загрузка только на следующий день. Куда мне деваться? В машине спать — я тебе не мальчик, мне сорок семь.
— Понятно, — сказала Вера.
Она разулась и постояла в прихожей дольше, чем нужно, чтобы поставить сапоги.
Отпуск начинался с понедельника. Две недели, первые за три года, и она даже знала, куда их денет — никуда. Утром у подъезда Люся придержала ей дверь и спросила, чего это она светится, премию, что ли, дали. Вера сказала: лучше. Объяснять было долго, а лифт всё равно ехал только до восьмого.
Планы были расписаны по дням и целиком помещались в квартире. Доделать Галине Андреевне платье на золотую свадьбу — крепдешин ждал с июля, свёрнутый в рулон. Укоротить брюки Виктору Палычу. Разобрать коробку с обрезками, которую она не трогала три года и точно знала, что половину надо выкинуть, а выкинуть жалко. Испечь пирог с капустой не в воскресенье, а просто в среду, потому что можно. Полежать в ванне до сморщенных пальцев. Досмотреть сериал, брошенный в мае на четвёртой серии.
Маленькая комната была её главным достижением за последние три года. Артём съехал в Люберцы к Насте шесть лет назад, и комната стояла складом: старый системник, лыжи, чемоданы, гладильная доска, которую некуда деть. Три года назад Вера взяла отгулы, в три захода вынесла всё на помойку сама, поругалась с мужем, поклеила светлые обои в мелкую полоску и поставила туда стол. Обычный кухонный, с «Авито», за две тысячи.
На столе стояла машинка — новая, японская, в рассрочку на восемнадцать месяцев, из которых она выплатила одиннадцать. А рядом, на тумбочке, под вышитой салфеткой, — мамина «Чайка». Шить на ней Вера давно перестала: тяжёлая, капризная, строчка петляет. Но выбросить не могла. Мать на ней тридцать лет обшивала полдеревни, и первые свои штаны Вера сшила на ней в четырнадцать — кривые, с одной штаниной короче.
— У тебя там прямо кабинет, — говорила Люся, когда заходила подшиться. — Как в кино.
— Какое кино, девять метров.
— Девять метров, где никто ничего не двигает. Это, Вер, роскошь.
Она прошла в маленькую комнату и остановилась.
На полу лежал матрас — старый, с антресолей. У стены стояли четыре коробки, обмотанные скотчем. Рулон крепдешина перекочевал на подоконник. Пакет с заказами — брюки Виктора Палыча, юбка, школьный пиджак Ксюши с третьего этажа — был сдвинут в угол и придавлен сумкой.
— Виталь, — сказала она, вернувшись на кухню. — А почему в маленькой?
— Так в спальне вы же спите, — удивился он. — Мне на кухне, что ли, ложиться?
— У нас диван в зале.
— Верунь, у вас там телевизор, вы до полуночи сидите. А я в пять встаю. Там дверь закрыл — и всё, никого не трогаю.
Он говорил доброжелательно, с полным ртом, и на секунду Вере стало неловко за свой вопрос.
Сергей пришёл в восьмом часу. Вера дождалась, пока Виталий уйдёт в душ.
— Серёж.
— Ну?
— Ты почему меня не предупредил?
— А чего предупреждать? — Он даже не оторвался от телефона. — Брат приехал. Два раза в неделю переночует и уедет. Не насовсем же.
— Он в маленькой комнате. Там мои вещи. Там клиентские заказы лежат.
Сергей наконец поднял голову.
— Вер. Ты серьёзно? Мой родной брат, у него в Москве ни кола ни двора, а ты из-за тряпок?
— Это не тряпки, это работа.
— Ну подвинь их. Делов-то.
— А гостиница?
— Ты в своём уме? — Он привстал. — Три тысячи ночь. Девять ночей в месяц — почти тридцать тысяч. Ты хочешь, чтобы он тридцать тысяч выбрасывал, когда у него брат в Москве живёт?
— Я хочу, чтобы меня спросили.
— Спрашиваю. Можно?
— Ты не спрашиваешь. Он уже лежит.
Сергей махнул рукой и ушёл в спальню, а Вера осталась мыть сковородку с прилипшей яичницей.
Первую неделю она честно старалась.
Он приезжал во вторник в шесть утра и в пятницу в шесть утра. Хлопала дверь, гремели ключи, шумела вода, потом он шёл на кухню и включал чайник, и Вера просыпалась в половине седьмого от запаха жареной колбасы. Уезжал он на следующий день ближе к обеду. То есть жил у них не ночь, а полтора суток, и это было не два раза в неделю, а, по ощущению, всегда.
Отпуск кончился как-то незаметно. Вера так и не поняла, на что он ушёл.
Про деньги она заговорила на третьей неделе, когда пришла квитанция.
— Виталь, — сказала она за ужином, стараясь, чтобы прозвучало легко. — Тут по счётчикам на полторы тысячи больше вышло. Ты бы, может, тысячу в месяц накидывал? Чисто символически.
Виталий положил вилку.
— Верунь. Я как есть скажу. Я не жадный, я бы и три дал. Только у меня Данилка в этом году в Москву поступил, на платное. Двести восемьдесят тысяч в год. Я эти рейсы взял только из-за него. Я себе за лето одни кроссовки купил, вот эти, и всё.
— Понятно.
— Я ж не отдыхать сюда езжу. Мне бы твои проблемы: квартира своя, ипотеку закрыли, Артём выучился, вдвоём живёте. А у меня трое, и старший на платном.
Сергей смотрел в тарелку.
— Ладно, — сказала Вера. — Проехали.
Вечером позвонила Нина Петровна из Казани.
— Верочка, здравствуй. Ты Витальку-то не обижай.
— Я его не обижаю, мам.
— Он мне звонил, расстроенный весь. Говорит, Вера деньги начала считать.
— Мам, я про счётчики спросила.
— Ну какие счётчики, ну что ты. Он же брат родной. Мы с отцом всю жизнь так жили, и никто копейки не считал. Потерпи, ну сколько там того терпения.
— Хорошо, мам.
— Вот и умница.
Вера положила трубку и минут пять сидела на табуретке в коридоре.
Дальше пошло быстрее.
Коробки из маленькой комнаты переехали в коридор, потому что мешали ему спать. В коридоре их стало шесть, потом девять. Вера научилась ходить в ванную боком.
Он спал днём, и она перестала включать телевизор и стиральную машину до трёх. Вставал он в четыре двадцать по будильнику, который ставил на полную громкость и потом минут восемь не выключал. Курил на балконе, хотя Сергей бросил десять лет назад; рассада на подоконнике сначала пожелтела, а потом Вера просто перестала её ставить.
И он ел. Не назло, а как ест человек, проехавший восемьсот двадцать километров: много и не глядя. Вера в понедельник варила кастрюлю борща на неделю — в среду кастрюли не было.
— Вкусно, Верунь, — говорил он совершенно искренне. — У Оксанки так не выходит.
Один раз он вылил суп в раковину.
— Кислый был, — объяснил потом. — Я тебе добро сделал, ты бы отравилась.
— Он вчерашний был, Виталь.
— Ну вот и я говорю.
В октябре он привёз напарников.
Вера пришла с работы в семь, а на кухне сидели двое незнакомых — Руслан и Женя, — и Виталий разливал.
— Верунь, ребят на одну ночку, склад до утра закрыли, деваться некуда. Ты сообрази чего-нибудь на стол, а?
Она соображала до половины одиннадцатого: жарила картошку на четверых, резала селёдку, доставала соленья, закатанные в августе на всю зиму. Гости были вежливые, благодарили, Руслан даже помог убрать со стола. Легли в зале и в маленькой, а утром Вера собирала в стирку три комплекта белья.
Через две недели приехала Оксана.
— Вер, ты не против? — предупредил Виталий накануне по телефону. — Девчонки в Москву на распродажу хотят, на два дня всего.
Девчонок оказалось трое: Оксана, её сестра и одиннадцатилетняя Алиса.
Оксана вошла, огляделась.
— А у вас уютно. Тесновато только.
Потом пошла на кухню и начала открывать шкафы.
— Вер, а противень большой есть? Я курицу хотела.
— Есть, внизу.
— А посудомойки нет?
— Нет.
— Ой. — Оксана посмотрела на раковину так, будто там лежало что-то живое. — Ну ладно.
Курицу она поставила, а посуду мыла Вера. И полы после них мыла Вера, и постели стелила Вера, и в субботу жарила блины на пятерых, пока Оксана в ванной делала себе укладку её феном.
— Мам, а можно я телевизор в маленькой посмотрю? — спросила Алиса.
— Там нет телевизора, — сказала Вера.
— А что там?
— Там я работаю.
— А. Понятно.
Вечером приехал с работы Сергей, потом Артём с Настей — Виталий сам позвонил: «Дядя приехал, чего ты, племяш». Сидели человек на восемь, шумно, и Вера с полотенцем на плече бегала между кухней и залом.
— Тём, — говорил Виталий, обнимая племянника за плечо. — Ты чего в офисе сидишь за семьдесят? Ты со мной один рейс сделай. Один. Тридцатка чистыми. Четыре рейса — сто двадцать. За месяц.
— Дядь Виталь, у меня и категории нужной нет. И на фуру стаж год нужен.
— Откроешь. Тысяч шестьдесят и месяца три. Я тебя за руку отведу.
— Артём, — сказала Вера с кухни, — ты вообще-то в понедельник на проект выходишь.
— Мам. Ну мы просто разговариваем.
Виталий подмигнул ему.
Через неделю Артём приехал в новой куртке.
— Дядь Виталий достал, — сказал он небрежно. — У него знакомый на складе, там брак списывают. Куртка тысяч на двадцать, а он за пять взял.
— Ага, — сказала Вера.
— Мам, ну что ты опять с таким лицом?
— С каким?
— Как будто тебе кто-то должен.
Вера вытерла руки и села напротив.
— Тём. Он живёт у нас с августа. Он ни рубля не дал. Он занял твою комнату.
— Мою? Мам, я там шесть лет не живу.
— Я там работаю.
Артём вздохнул.
— Ты извини, но ты какая-то жадная стала в последнее время. Раньше не такая была.
Вера потом много раз прокручивала этот разговор и каждый раз останавливалась ровно здесь.
— Хорошо, — сказала она тогда. — Спасибо, сынок.
— Да я не в плохом смысле.
— Я поняла.
В среду, двадцать девятого октября, она вернулась с работы в шестом часу.
В маленькой комнате было пусто и чисто. Так чисто, как не было ни разу за три года.
Стол голый. Полки голые. Ни коробки с обрезками, ни рулона крепдешина, ни пакета с заказами. Японская машинка стояла на полу под окном, аккуратно накрытая чехлом. Тумбочка была на месте, а «Чайки» на ней не было. Только салфетка, сложенная вчетверо.
На столе лежал вырванный листок из блокнота.
«Вер, я тут прибрался, а то не квартира, а склад тряпья, дышать нечем. Всё лишнее снёс вниз. Машинку старую отдал дяде Коле из четвёртого подъезда за пятьсот рублей, всё равно ржавела, а человеку на дачу пригодится. Не благодари. Витя».
Вера спустилась вниз в тапках.
У баков стояли две её коробки, разорванные. Обрезки были рассыпаны по асфальту, и по ним уже ходили. Рулон крепдешина она нашла у стены — тот самый, за одиннадцать тысяч, который Галина Андреевна выбирала на Тульской два часа. Он был мокрый с одного края и в мазуте.
Пакет с заказами она не нашла вообще. Ни брюк Виктора Палыча, ни юбки, ни Ксюшиного пиджака.
Она простояла там минут двадцать. Мимо прошла соседка с собакой, поздоровалась; Вера ответила.
Потом поднялась к дяде Коле.
— Так он мне её с утра занёс, я днём на дачу и свёз, — растерялся дядя Коля. — Вер, а он сказал, вы выбрасываете. Сказал, жена велела.
— Понятно.
— Так я привезу. Ты не думай, деньги обратно не возьму, я привезу.
Он привёз её в следующую субботу. Машинка ехала в багажнике: отломилась лапка и появилась вмятина на корпусе, слева, под маховиком. Дядя Коля извинялся так, что было неловко, и Вера сказала, что всё нормально.
Галине Андреевне она отдала пятнадцать тысяч. Та не хотела брать, обижалась, и от этого было ещё хуже. Ксюшин пиджак пришлось покупать новый, четыре двести.
Сергею она ничего не сказала. Три дня. Он сам заметил на четвёртый.
— А чего у тебя тут пусто?
— Виталий прибрался.
— В смысле?
— В прямом. Выкинул.
Сергей помолчал.
— Ну он же не со зла.
— Я знаю, — сказала Вера. — В этом и дело.
В тот же вечер позвонила Нина Петровна.
— Верочка! Как вы там?
— Нормально, мам.
— Ты чего голос такой?
— Устала.
— Вы Витальку-то не гоняйте, он вон худой стал, я по видео смотрю — одни глаза. И в рейсе, и дома всё на нём. — Нина Петровна вздохнула и оживилась: — Ой, а ты фотки-то видела? Оксана выложила.
— Какие фотки?
— Так с Кемера! Они в июне ездили, на десять дней. Дети чернющие. И дом, говорю, дом покажи! Она и дом выложила. Кухню поставили, красивая такая, белая. Ты посмотри, посмотри.
— Посмотрю, мам.
Вера положила трубку. Постояла. Потом взяла телефон и открыла «Одноклассники», куда не заходила месяца четыре.
Оксана была у неё в друзьях с две тысячи девятнадцатого года.
Первым шло десятое октября: белая кухня с островом, подсветка снизу, ваза на столешнице. «Мечты сбываются! Спасибо мастерам». Сорок два класса.
Двадцать шестое августа: дом. Двухэтажный, облицованный, крыльцо, зелёная металлочерепица. Оксана на крыльце в белом. «Наш дом. Пять лет шли к этому».
Двадцатое июня: море, зонтики, Алиса в маске с трубкой, Виталий в шезлонге. «Кемер. Всем такого отдыха!» Шестьдесят один класс.
Четвёртое июня: чёрная «Киа» во дворе с бантом. «С обновкой нас!»
Вера листала дальше и уже знала, что найдёт, но всё равно листала.
Первое сентября. Данил в белой рубашке, с букетом, с рюкзаком через плечо, на фоне корпуса КФУ.
«Наш студент! КФУ! Поступил на бюджет, прошёл вторым в списке. Мама и папа гордятся!!!»
Сто двенадцать классов, тридцать шесть комментариев. Нина Петровна написала: «Умница внучок, весь в деда».
Вера сделала скриншоты. Все, по порядку. Потом села на кровать и просидела так, наверное, час, пока Сергей не пришёл и не спросил, чего она сидит в темноте.
В субботу Виталий привёз Оксану — они собирались в Москву за шубой, и заодно позвали Артёма с Настей, потому что дядя Виталя решил всех собрать.
Стол накрывала Вера. Селёдка, картошка, соленья, курица. Сергей сел с краю, Артём напротив, Настя рядом.
— За семью, — сказал Виталий, поднимая рюмку. — Вот что бы я без вас делал, а? Правда, Верунь?
— Виталь, — сказала Вера. — Ты Данилке сколько за учёбу отдал в этом году?
— Двести восемьдесят, — ответил он не задумываясь. — Первый семестр внёс, второй в январе.
— В каком вузе?
— Ну… — Он усмехнулся. — Ты названия всё равно не знаешь. Экономический, на Юго-Западной.
Вера положила телефон на стол экраном вверх и подвинула к нему.
— Первое сентября. Оксан, ты выкладывала. «Наш студент, КФУ, поступил на бюджет, прошёл вторым в списке». Сто двенадцать классов.
За столом стало очень тихо.
— Ты что, следишь за мной? — сказала Оксана.
— Я у тебя в друзьях шесть лет. Ты открыто выкладываешь.
— Вер, — начал Виталий. — Ты не поняла.
— Не поняла, — согласилась она и провела пальцем по экрану. — Двадцать шестое августа. Дом. «Пять лет шли к этому». Двадцатое июня, Кемер, десять дней, четверо. Четвёртое июня, машина с бантом. Виталь, это всё за один год.
— Дом в ипотеку! — громко сказал Виталий. — Сельская, под три процента!
— А кухня? А Кемер?
— Кемер тёща подарила.
— Оксан, — Вера повернулась к ней. — Тёща подарила?
Оксана смотрела в тарелку.
— Три месяца, — сказала Вера. — Ты живёшь у нас три месяца. Девять ночей в месяц, только не ночей, а полтора суток. Ты не дал ни рубля. Ты приводил сюда людей, и я их кормила. Ты вылил мой суп и объяснил, что сделал мне добро. А в среду ты вынес на помойку мои ткани и чужие вещи, за которые я отвечаю, и написал мне записку, чтобы я не благодарила.
— Вер, я же хотел…
— Ты продал машинку моей матери за пятьсот рублей.
— Да она стояла…
— Она стояла на моей тумбочке в моей комнате.
Сергей встал.
— Виталь. Ты чего врал-то?
— Серёг, ты сейчас всерьёз? Из-за каких-то тряпок…
— Ты матери врал, — сказал Сергей. — Она мне полтора месяца звонила, просила Веру не обижать. Ты матери в трубку врал, что у тебя ребёнок на платном.
— Я не врал! Я планировал!
Артём сидел красный и молчал.
— Значит, так, — сказала Вера, и голос у неё не дрогнул. — Сегодня ты ночуешь, на улицу я тебя не выгоню, поздно. Завтра до двенадцати забираешь коробки из коридора, матрас и всё своё. Больше ты здесь не ночуешь. Ни ты, ни Руслан, ни Женя, ни девчонки на распродажу. Снимешь посуточно, в Подольске от двух тысяч, я смотрела.
— Серёга! — Виталий развёл руками. — Ты это слышишь? Она меня, брата твоего, на улицу!
Сергей налил себе воды из графина и выпил.
— Она правильно говорит.
Оксана начала собирать сумку.
Уехали они в половине десятого утра, раньше, чем обещали. Виталий в дверях, с коробкой в руках, сказал:
— Ну ты, Вера, конечно, даёшь. Столько лет тихая была. Наследство, что ли, получила?
— Дверь придержи, — ответила она.
Коробки из коридора выносили втроём. Сергей молча, Артём молча и очень старательно, будто хотел за один заход вынести всё, что можно вынести.
— Мам, — сказал он на четвёртом заходе. — Я не знал про институт.
— Я тоже не знала.
— Я не про это. Я про то, что тогда сказал. Ну… про жадную.
Вера кивнула.
— Ты извини, ладно?
— Ладно.
Она правда его простила, только слово никуда не делось и всплывало теперь само, ни с того ни с сего — когда она, например, пересчитывала мелочь на кассе или выбирала творог подешевле.
Комнату они с Сергеем отмывали два вечера. Отклеили обои у окна, где скотчем содрало полосу, и переклеили — остатки рулона лежали на антресолях, Вера, оказывается, их сохранила. Сергей повесил новые полки, ровно, по уровню, и сам купил на них три зелёные корзины для лоскутов, которые Вере не понравились, но она ничего не сказала.
«Чайку» она поставила обратно на тумбочку, накрыла салфеткой и вмятину развернула к стене.
— Может, в ремонт отдать? — предложил Сергей.
— Она всё равно не шьёт. Пусть стоит.
В ноябре стало тихо. По-настоящему тихо, как она хотела в августе: телевизор когда хочешь, стиралка когда хочешь, борщ стоит в холодильнике до пятницы. Нина Петровна первое время звонила обиженная, потом перестала обижаться и стала звонить как раньше, только про Виталия не начинала. Оксана удалила её из друзей; Вера заметила случайно и не расстроилась.
В субботу двадцать девятого ноября в дверь позвонили в начале десятого утра.
Вера как раз намётывала подкладку и пошла открывать с булавками в руке.
В глазок она увидела Оксану. С двумя сумками. Рядом стояла Алиса в шапке с помпоном и держала пакет.
— Вер, — сказала Оксана в дверь, не дожидаясь. — Вер, ты только не гони сразу, ладно? Мы на три дня всего. Алиске к врачу, тут на Каширке, талон на понедельник, я его полгода ждала. Мы тихо будем, я и продукты привезла, вон, полная сумка.
Из спальни вышел Сергей, в трениках, заспанный.
— Кто там?
Вера не ответила.
— Вер, — сказала Оксана громче. — Ну ребёнок же.
— Вер, — сказал Сергей за спиной. — Ты чего застыла? Холодно же в подъезде.
Вера стояла и держалась за замок.
— А нормальный стол не могли накрыть? Где икра и рыба красная, где сырокопчёная колбаса? Да и коньяка тоже нет, — выдала наглая родня