На пятый этаж я поднялась, не заметив ступенек.
В пакете лежали роллы на двоих, впереди был пятничный вечер без будильника, а послезавтра мы со Стасом возвращались к себе, в однушку, где наконец высохла шпаклёвка. Из-за двери бормотал телевизор. Значит, Стас уже дома.
Я повесила сумку на гвоздь у входа, рядом с маминой запасной связкой. Красная тесьма, пластмассовая бирка, на бирке мамин почерк: «запас».
Потом нашарила ногой тапок и замерла.
На обувной полке, на моём месте, стояли бежевые туфли на низком каблуке. Носками к стене, пятка к пятке, будто на витрине.
Так ставит обувь только один человек.
Из комнаты щёлкнула рулетка.
– Сто сорок шесть, – сказала свекровь. – Стас, записывай.
Римма Павловна стояла на мамином венском стуле у окна, в капроновых носках, и тянула жёлтую ленту к карнизу. Стас сидел на диване и послушно тыкал в телефон.
– Лиль, привет, – сказал он, не поднимая головы. – Мама заехала.
– Вижу, – сказала я. – Здравствуйте, Римма Павловна.
– Лилия, пришла? Вот и хорошо, подержи конец, а то у меня уползает. – Свекровь протянула мне кончик рулетки так, словно мы с ней всю жизнь вместе клеили обои. – Я стучала-стучала, звонок у вас так и не работает. Хорошо, Стасик дома был.
– А что мы меряем?
– Шторы. – Она кивнула на мамины портьеры, тяжёлые, винного цвета, с бахромой. – Эти пылесборники снимем. Повешу светленькие, детские. С машинками, может. Тимоше понравится.
Кончик рулетки я так и не взяла, и он повис у неё в пальцах.
– Какому Тимоше?
– Ну а какому? – Римма Павловна глянула на меня с высоты стула. – Вы в воскресенье к себе съезжаете? А тут что, пустой стоять? С первого числа Карина с Тимошей и заедут, племяшка моя. Я с сестрой уже всё обговорила, Люда рада-радёхонька. Хоть девка из комнаты от соседей-пьяниц выберется.
Я повернулась к дивану.
– Стас, ты знал?
Он отложил телефон. На экране светилась заметка: «окно 146».
– Мама говорила, – сказал он. – Я ответил, что с тобой обсудим.
– Вот и обсуждаем, – отозвалась свекровь и снова потянула ленту вверх.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Карина здесь жить не будет.
Римма Павловна опустила руку. Лента со свистом уехала в корпус и щёлкнула.
– Это ещё почему?
– Потому что это мамина квартира. И решаю здесь я.
– Твоя, твоя, никто не спорит. – Она махнула рулеткой. – Так Карина же не насовсем. Пока на ноги не встанет. У неё ребёнок на раскладушке спит, ты это понимаешь?
Я подошла к окну и протянула руку.
– Слезьте, пожалуйста, со стула.
– Чего?
– Это мамин стул. У него ножка подклеена, он вас не выдержит. Слезайте.
Свекровь посмотрела на сына. Стас посмотрел в телефон. Римма Павловна фыркнула, оперлась на моё плечо и грузно спустилась на пол, а я вынула рулетку у неё из пальцев, сложила и убрала в ящик серванта, к маминым квитанциям за свет. Стул отнесла на кухню и задвинула под стол.
– Вот как, – сказала свекровь мне в спину, когда я вернулась. – Стасик, ты видел? Ребёнку жить негде, а у неё, значит, стул.
– Мам, не начинай, – сказал Стас. – Лиля с работы, устала.
– Да я-то не начинаю. – Римма Павловна одёрнула юбку и пошла на кухню, но на пороге обернулась. – Третью связку поищи, Лилия. У Валентины три было, она мне сама показывала, когда я ей фиалки поливала. Одну Карине отдадим.
– Третьей нет, – сказала я. – Потерялась.
– Растеряха, – сказала она почти ласково. – Ну ничего, двух хватит. А Серёжа в субботу в десять придёт, я ему уже задаток дала. Стенку эту старую разберёт, кроватку Тимоше поставим.
Через полчаса свекровь уже разливала чай по маминым чашкам с золотым ободком – тем самым, которые мама доставала только на Новый год. Роллы так и остались в пакете на тумбочке.
– Садись, Лилия, – сказала Римма Павловна. – Поговорим как взрослые люди.
Я села. Стас пристроился на подоконнике с кружкой, подальше от нас обеих.
– Ты пойми. – Свекровь пододвинула мне сахарницу. – Мать твою я уважала. Валентина бы первая сказала: пусти людей, чего стенам пустовать. А ты? Полгода у нотариуса бумажки свои ждала, потом ещё год сюда носа не казала. Форточки закрыты, фиалки засохли. Если бы не ваш ремонт, ты бы и сейчас не приехала.
– Мне тяжело было сюда приходить, – ответила я.
– Тяжело ей. А Карине легко? Одной с ребёнком, в комнате, где за стенкой каждый вечер гулянка?
– Лиль, – подал голос Стас. – Им же ненадолго. Карина работу нормальную найдёт и съедет. Ну это же семья.
– Семья – это когда сначала спрашивают, – сказала я. – А не когда окна рулеткой меряют.
– А я и спрашиваю! – Свекровь стукнула ложечкой о блюдце. – Вот сижу и спрашиваю по-хорошему. Пустишь?
– Нет.
Она сделала вид, что не услышала.
– Смотрю, ты уже и Валентинин шкаф в дальней комнате освободила. Правильно, Карине вещи класть. – Римма Павловна отпила чаю. – Сдавать-то ты её всё равно не станешь, духу не хватит. Ты мамины банки с крыжовником второй месяц выкинуть не можешь.
Я подняла глаза на антресоль. Банки стояли там, где их оставила мама, в три ряда, с бумажными кружочками на крышках. И что тут возразишь?
– Хорошо, – сказала я и достала телефон. – Тогда я сама Карине всё скажу.
– Лиль, не надо, – попросил Стас.
Но номер уже набирался. Карина ответила после третьего гудка, рядом с ней пищал какой-то мультик.
– Лиль? Ой, привет! А я как раз хотела тебе написать, спасибо сказать. – Голос у неё был усталый и такой радостный, что мне захотелось сбросить вызов. – Тётя Римма сказала, вы со Стасом сами предложили. Я Тимохе уже пообещала, что у него своя комната будет. Он весь вечер коробку для игрушек фломастерами разрисовывает.
Свекровь смотрела в чашку.
– Карина, – сказала я. – Прости. Мы ничего не предлагали. Сюда ты не въедешь, не собирай вещи.
В трубке замолчали. Мультик пищал дальше.
– Поняла, – сказала Карина. – Ладно. Пока.
Римма Павловна поднялась так резко, что звякнули чашки.
– Ну ты… – выдохнула она. – Ребёнку. По телефону.
– Не ребёнку, а Карине, – ответила я. – И это не я ей сказала, что мы предлагали.
– Лиль, ну зачем так-то? – Стас слез с подоконника. – Можно же было по-человечески.
– По-человечески было бы спросить меня. Месяц назад, когда вы всё решали.
Свекровь вышла в прихожую, и я услышала, как звякнули ключи на гвозде.
Я пошла следом. Римма Павловна держала мамину связку в кулаке, красная тесьма свисала у неё между пальцев.
– Одна, – сказала она. – Третью, значит, так и не нашла. Ну и ладно. Серёжа придёт в субботу в десять, Стас откроет. Не откроет – я сама открою. А в воскресенье вечером Карина приедет с вещами. Поплачет у меня и успокоится.
– Повесьте на место, – сказала я.
– Мам, – сказал Стас у меня за плечом. – Ну может, не сегодня.
– А когда? – Она повернулась к нему. – Ты мужик или кто? Вы тут вдвоём живёте, не она одна.
Стас промолчал. Свекровь расстегнула сумку, опустила туда связку и дёрнула молнию до упора.
В кармане у меня завибрировал телефон.
«Подъезжаю, минут пять. Звонок так и не починили? Если что, постучу». Подпись: Грачёв.
Я перечитала сообщение, посмотрела на застёгнутую сумку свекрови и убрала телефон обратно в карман.
– Хорошо, – сказала я. – Оставьте себе.
Римма Павловна растерялась. Она готовилась к крику, к слезам, к чему угодно, только не к этому.
– Вот и умница, – произнесла она не сразу. – Давно бы так.
Она принялась объяснять Стасу, где у Серёжи инструменты и сколько он возьмёт за сборку кроватки. Я стояла ближе всех к двери и ждала.
В дверь постучали. Три раза, коротко.
Свекровь не услышала. Стас не шевельнулся. Я тоже.
Потом в замке снаружи повернулся ключ.
Дверь открылась, и в прихожую боком вошёл высокий седой мужчина в ветровке, с коробкой в руках. Ещё две коробки стояли у него за спиной на площадке.
– Лилия Сергеевна, добрый вечер, – сказал он. – Я стучал. Простите, что так, вы сами разрешили открывать, если не услышите.
Свекровь попятилась и упёрлась спиной в вешалку. В крошечной прихожей сразу стало не повернуться.
– Это кто? – спросила она.
– Проходите, Всеволод Маркович, – сказала я. – Дальняя комната свободна, ставьте туда.
– Какая ещё дальняя? – Римма Павловна переводила взгляд с него на меня и обратно. – Стас! Это кто такой?
Мужчина опустил коробку на пол и выпрямился, чуть не задев головой плафон.
– Грачёв, – сказал он. – Я здесь жить буду. С первого числа. Мы с Лилией Сергеевной договаривались, что сегодня я вещи завезу.
– С какого первого? – спросил Стас.
– С первого июля, – ответила я. – Договор на одиннадцать месяцев, с продлением.
Вот и всё. В прошлую субботу, пока Стас помогал матери на даче, я сдала мамину квартиру человеку, которого прислали на наш завод на пусконаладку и который полгода мыкался по гостиницам. И никому ничего не сказала – ни мужу, ни тем более свекрови. Зачем, если заранее знаешь, что услышишь?
– Врёшь, – сказала Римма Павловна. – Какой ещё договор?
Я сняла сумку с гвоздя и достала прозрачную папку. Всю неделю я таскала её на работу и обратно, собиралась показать Стасу и откладывала. Свекровь выхватила папку, нацепила очки, висевшие у неё на цепочке, и зашевелила губами.
В графе «Плата» стояло: 35 000 рублей в месяц, коммунальные услуги – по счётчикам.
– Тридцать пять тысяч? – Свекровь подняла глаза на Грачёва. – Вы в своём уме? За пятый этаж без лифта? За хрущёвку с газовой колонкой? Да она вас обобрала, молодой человек!
– Мне до проходной восемь минут пешком, – спокойно ответил Грачёв. – В гостинице выходило дороже. А колонка хорошая, я проверял.
– Хорошая, – повторила свекровь. – А вы знаете, что она мужу не сказала? Вот он стоит, муж. Первый раз слышит! Вы с кем связались? Она за спиной у семьи мамину квартиру чужим людям… Стасик, ты посмотри на неё!
Грачёв кашлянул и стал разглядывать свои кроссовки.
– Лиль, – тихо сказал Стас. – Когда?
У меня пересохло во рту.
– В прошлую субботу. Ты у мамы на даче был.
– И неделю молчала, – сказал он.
– Молчала.
Я протянула руку к свекрови ладонью вверх.
– Ключи, Римма Павловна.
Она прижала сумку локтем к боку.
– Какие ещё?
– Мамины. Которые вы только что сняли с гвоздя. До первого числа здесь живу я, а с первого – Всеволод Маркович. Вам тут ключи ни к чему. Серёже позвоните сами, пусть задаток вернёт.
– Может, я на площадке подожду? – предложил Грачёв.
– Не надо, – сказала я, не отводя глаз от свекрови. – Вы почти у себя.
Римма Павловна молчала секунд десять. Потом рванула молнию, выдернула связку и сунула мне в ладонь. Пластмассовая бирка царапнула кожу.
– Стас, – сказала она, глядя мимо меня. – Мы уходим.
Она влезла в свои бежевые туфли, не расстегнув ремешков, и смяла задники. Стас постоял, посмотрел на коробку, на меня, на мать.
– Я маму провожу, – сказал он и снял с вешалки ветровку.
Дверь хлопнула. По лестнице застучали каблуки: вниз свекровь шла куда быстрее, чем поднималась.
Грачёв молча занёс оставшиеся коробки в дальнюю комнату, ещё раз извинился и ушёл, пообещав вернуться в воскресенье вечером, когда нас здесь уже не будет.
Я осталась одна. Повесила мамину связку обратно на гвоздь, и красная тесьма ещё немного покачалась. Потом села в прихожей на табуретку, достала из пакета холодный ролл и съела его руками, не переодеваясь. Впервые за полтора года тишина в этой квартире не давила.
Без двадцати двенадцать пришло сообщение от Стаса: «Ночую у мамы. У неё давление. Завтра приеду за вещами».
Серёжа в субботу так и не пришёл: видимо, свекровь всё-таки ему позвонила. Стас приехал к обеду. Я как раз заклеивала скотчем коробку с мамиными чашками – решила забрать их к нам.
– Мама всю ночь с тонометром просидела, – сказал он с порога. – Карина ей звонила, плакала. Тимохе пока ничего не говорят.
– Тимоху мне жалко, – сказала я.
– Жалко ей. – Он опустился на табуретку в прихожей, прямо в кроссовках, и потёр лицо ладонями. – Слушай, я одного понять не могу. Ты же могла сразу сказать. Вошла, увидела маму на стуле – и всё: квартира сдана, договор подписан. Одно предложение, Лиль. Мама бы покричала и уехала. Без этого цирка при чужом мужике.
– Могла, – ответила я.
– Так почему не сказала?
Я оторвала кусок скотча и промолчала.
Почему? Потому что хотела посмотреть, как она сама снимет мамину связку с гвоздя, сама спрячет её в сумку – и сама же вернёт, при сыне и при постороннем. Никакого расчёта в этом не было. Была усталость от вечного «пустая стоит», которое я слушала с прошлой весны, и ещё что-то, чем я не горжусь.
– И со мной ты так же будешь? – Стас поднял голову. – Сдашь что-нибудь, продашь, а я узнаю, когда мужик с коробкой в дверь войдёт?
– В марте я тебе говорила, что хочу её сдавать, – сказала я. – Помнишь, что ты ответил?
Он отвёл глаза.
– «Мама расстроится, давай потом», – напомнила я. – Потом наступило в прошлую субботу.
– Говорила она… – Стас хмыкнул. – Одно дело сказать, другое – договориться.
Спорить я не стала. Тут он был прав.
– Ладно, – сказал Стас. – Сдала и сдала. Квартира твоя, я не лезу. Но давай хоть часть Карине отдавать. Треть, например. Пусть снимет нормальную комнату, без этих алкашей. Нам и так останется.
– Нет.
– Лиль. Это же семья.
– Первого числа всё уходит в банк, – сказала я. – Досрочным платежом. В нашу однушку, Стас. Половина которой, между прочим, твоя.
– Моя, – согласился он. – А решала ты. Одна.
– Одна.
Я достала из кармана его комплект ключей от однушки – прораб вернул в четверг вместе с актом – и положила на коробку перед ним.
– Хочешь помогать Карине – помогай. Со своей зарплаты, я слова не скажу. А деньги за мамину квартиру пойдут на ипотеку, и разрешения я спрашивать не буду. Ни у тебя, ни у Риммы Павловны.
Стас посмотрел на ключи, но не взял.
– Завтра переезжай без меня, – сказал он и встал. – Я у мамы побуду, пока она не отойдёт. Грузчиков найдёшь, ты у нас всё сама умеешь.
Он ушёл, не прихватив ни одной коробки. Ключи остались лежать на скотче.
В воскресенье коробки таскали двое грузчиков в одинаковых синих футболках. Старший первым делом спросил, где хозяин, – втроём, мол, сподручнее.
– Хозяйка я, – сказала я. – Мебель остаётся. Берите только коробки и сушилку.
Между второй и третьей ходкой я полезла в телефон за номером прораба и увидела в списке чатов серую строчку: «Родня. Вас удалили». Пятница, 21:34. Как раз когда Стас довёл маму до дома.
Ниже висело непрочитанное от Карины, тоже с пятницы: «Тимоха спрашивает, когда поедем в его комнату. Что мне ему сказать?»
Я набрала «прости» и стёрла. Набрала «могу помочь найти комнату» и стёрла тоже. С лестницы окликнул грузчик, и я убрала телефон, так ничего и не отправив.
Вечером я расплатилась с грузчиками наличными, которые откладывала на новый смеситель, «Газель» уехала, и почти сразу пришёл Грачёв. Мы сняли показания счётчиков, расписались в акте, и он потоптался в дверях.
– Лилия Сергеевна, а запасные мне не оставите? Вдруг свои захлопну.
Я посмотрела на гвоздь. Красная тесьма висела на месте.
– Нет, – сказала я и сняла связку. – Эти я заберу. Захлопнете – звоните, приеду.
– Как скажете. – Он помялся. – Я про пятницу. Неловко вышло.
– Вы тут ни при чём, – ответила я и опустила мамины ключи в карман.
Прошло два месяца.
Первого сентября, ровно в девять, на карту пришёл перевод от Грачёва с подписью «за сентябрь». Я отбила ему чек в «Моём налоге» и, не вставая с кровати, отправила всё в банк досрочным платежом. Приложение подумало секунду и сократило срок кредита.
Римма Павловна не звонит, и по субботам мой телефон теперь молчит до обеда. Карина, по словам Стаса, сняла комнату получше, и первый месяц ей оплатила свекровь.
Стас вернулся через четыре дня, с одной спортивной сумкой. Ключи я отдала ему у подъезда, и он сказал «спасибо», как соседу. Каждое воскресенье он ездит к матери один и привозит оттуда банку лечо. Вечерами лежит на новом диване в однушке, за которую мы теперь расплатимся на несколько лет раньше, и смотрит футбол. Я ничего ему не говорю.
В октябре у Риммы Павловны юбилей. Приглашение Стасу прислала тётя Люда, в личные сообщения. Про меня там не было ни слова, а пойдёт ли он, Стас пока не сказал.
Иногда я думаю, что одно предложение на пороге обошлось бы всем дешевле.
Перегнула я, что дала ей снять мамины ключи и дождалась жильца, вместо того чтобы сказать всё сразу?
Мамина связка теперь висит у нас в прихожей, на новом крючке. Буквы на бирке почти стёрлись, но я их не обвожу.
Всю зарплату на покупки для мамы