Ключ повернулся в замке, когда я обсушивала палтуса бумажным полотенцем. До Костиного возвращения оставалось четыре часа.
В прихожей звякнула латунная подкова – брелок на связке, который я узнавала по звуку раньше, чем слышала голос.
– Маргарита! Ты дома, что ли?
Лидия Аркадьевна прошла на кухню не разуваясь. Пальто нараспашку, в руках пакет из аптеки.
– Я тут рядом была, дай, думаю, загляну.
Она остановилась у плиты и посмотрела на доску. На доске лежали два куска рыбы, белых и толстых, в палец высотой.
– Это что?
– Палтус, – сказала я.
– Палтус. – Она произнесла это так, будто я назвала диагноз. – А почём нынче палтус?
Можно было соврать. Я не стала.
– Две тысячи семьсот. За полтора килограмма.
Она поставила пакет на табурет. Сняла наконец пальто, повесила его на спинку стула – у себя дома она вешала бы в шкаф, а здесь всегда на стул.
– Две семьсот. За одну сковородку.
– За два ужина.
– Мы с Костиным отцом на эти деньги неделю жили, – сказала она. – Курица, картошка, яйца. И вырастили нормального мужика, а не привереду.
Я включила огонь под сковородой. Масло пошло рябью.
– У меня гемоглобин девяносто один, Лидия Аркадьевна. Врач сказал – белок и железо. Красная рыба или белая жирная, два раза в неделю.
– Врач сказал. – Она села. – А хек она тебе не назначила? Хек тоже рыба. Мы на хеке троих подняли.
Телефон на подоконнике коротко дёрнулся. На экране выскочило напоминание: «Квартира. Тамара Ивановна». Первое число.
– Простите, мне за квартиру перевести надо.
– Переведи, конечно. – Она усмехнулась. – Костя дал, вот и переводи. Тебе легко его деньги раскидывать.
Масло зашипело. Я положила рыбу кожей вниз и не ответила. За полгода я научилась не отвечать на такие фразы: отвечать – значит признавать, что вопрос вообще задан.
– Ты вообще-то в декрет когда? – спросила она.
– Больничный дадут в декабре. Я до родов работаю.
– Работает она. Сидит в халате, в телефон смотрит и говорит – работаю.
– Я редактирую технические инструкции. Пятнадцать документов в месяц.
– Ой. – Лидия Аркадьевна махнула рукой. – А мальчик мой мотается как проклятый. С семи утра. Он мне вчера позвонил – голос такой, что я чуть не заплакала.
Рыба взялась корочкой. Я перевернула первый кусок и увидела то, ради чего всё это затевалось: белый срез, золотая кромка, как в ресторане, куда мы ходили один раз в жизни, на годовщину.
– Ты сидишь на шее у моего сына, – сказала свекровь. – И жрёшь палтуса.
Вот тогда она встала.
Всё было очень быстро. Она сняла сковороду с огня – голыми руками, за ручку, – шагнула к ведру, нажала педаль и вывернула туда всё. Рыбу, масло, лимон, розмарин, который я ломала в пальцах пять минут назад.
Сковорода загремела о раковину.
– Так дешевле, – сказала Лидия Аркадьевна.
Потом она взяла моё кухонное полотенце, вытерла руки и повесила его обратно. Ровно. Уголок к уголку, как любит.
Вот эта ровность меня и подняла.
Я сняла фартук и положила его на стол. Взяла телефон, открыла банк и при ней сделала перевод: тридцать четыре тысячи, получатель – Тамара Ивановна П. Развернула экран к её лицу.
– Читайте.
– Что читать?
– Кто платит за квартиру, в которой вы сейчас стоите.
Она отодвинула телефон ладонью, не глядя.
– Костя тебе на карту скинул, а ты перевела. Тоже мне фокус.
– Спросите у Кости.
– Я у него много чего спрошу. – Она взяла пальто со спинки. – И про палтуса тоже.
– Отдайте ключ.
Она уже была в прихожей. Остановилась, повернулась ко мне, и подкова на связке качнулась у неё в руке.
– Ключ мой.
– Квартира съёмная. Ключей два: мой и Костин.
– Значит, три, – сказала Лидия Аркадьевна и закрыла за собой дверь.
Я слышала, как она вызывает лифт. И как говорит в трубку, ещё до того, как двери открылись: «Костя, ты только послушай, чем она тебя разоряет».
Костя приехал в девять и сразу пошёл на кухню – не разуваясь, как мать.
– Ну и что это было?
Ведро я не выносила. Специально. Он заглянул, поморщился.
– Рит, ты серьёзно? Ты ей в лицо телефон совала?
– Она выбросила ужин.
– Она пенсионерка. Она всю жизнь считала копейки, у неё это в крови. – Он открыл холодильник, постоял, закрыл. – Мать увидела, что молодые тратят две тысячи на рыбу, и у неё в голове щёлкнуло. Это не со зла.
– Она зашла своим ключом. Без звонка.
– Мать у меня одна, – сказал Костя.
Он сказал это так, как говорят про погоду. Не аргумент – закон природы. Я слышала эту фразу с весны: когда она приехала с ревизией холодильника, когда она переставила мебель в спальне, когда она сказала при гостях, что я «сухая девочка, не для семьи».
– Сколько ты в этом месяце заработал? – спросила я.
Он поставил кружку.
– Зачем ты так?
– Я не так. Я спрашиваю.
– Двадцать две с копейками. – Он сказал это в стол. – В декабре обещают больше, перед праздниками заказов вал.
В мае его сократили. Не по-плохому, просто закрыли отдел, и он два месяца ходил на собеседования в рубашке, а потом перестал гладить рубашку и сел на доставку. Я тогда сказала, что это нормально и что мы вытянем. Я правда так думала.
– Костя, скажи ей.
– Что сказать?
– Что сейчас плачу я. Что это временно. Она взрослый человек, она поймёт.
Он посмотрел на меня как на ребёнка, который предлагает выключить дождь.
– Ты мою мать не знаешь.
– Тогда я сама скажу.
– Не смей. – Он сказал это быстро, раньше, чем подумал, и сам это услышал. – Рит. Просто не лезь, ладно? Я разрулю.
– Ты забери у неё ключ, – сказала я. – Завтра.
– Заберу.
– Костя.
– Я сказал – заберу. – Он налил себе чаю, сел и потёр глаза. – Только не надо вот этого всего. Тебе нельзя нервничать. Ты сама себе сейчас хуже делаешь, ты понимаешь? И ребёнку.
Вот так у нас всегда и заканчивалось: виноватой оказывалась моя нервная система.
Телефон загорелся. Жанна, его сестра: «Ритуль, привет! Скинь три тысячи до стипухи, мне зуб лечить, я отдам».
Я перевела. Не потому что верила в стипендию – в прошлый раз она тоже отдавала до августа, а сейчас ноябрь. Просто быстрее перевести, чем объяснять.
– Кто там? – спросил Костя.
– Никто.
Я вышла в комнату и позвонила хозяйке. Тамара Ивановна берёт трубку всегда, даже в одиннадцать вечера, даже когда у неё внуки.
– Тамара Ивановна, простите. Скажите, если мы поменяем личинку в замке – это можно?
– Можно, Рита, конечно. Только второй комплект мне завезёте, вот и всё условие. – Она помолчала. – А что стряслось-то?
Я рассказала коротко. Про ключ, про свекровь, про рыбу – без рыбы было бы непонятно.
– Знаете что, – сказала Тамара Ивановна. – Давайте я вам договор перепишу на вас одну. Я его и так на вас оформляла, но там муж вписан как проживающий. Уберу. И пусть едет к маме, раз мама такая заботливая. У меня сноха была похожая, я знаю, чем это кончается.
Я стояла в тёмной комнате и смотрела, как за окном разворачивается во дворе машина.
Это был хороший ход. Чистый, законный, в один звонок. И я от него отказалась.
Не потому что боялась остаться одна на седьмом месяце. Потому что не хотела, чтобы потом, через десять лет, кто-нибудь сказал моему ребёнку: твоя мать выставила твоего отца за дверь, даже не дав ему выбрать.
– Спасибо, – сказала я. – Пока не надо. Он сам должен забрать ключ.
– Ну смотрите, – ответила Тамара Ивановна. – Моё дело предложить.
Костя мыл кружку на кухне, когда я вернулась.
– Я звонила хозяйке. Насчёт замка.
Он поставил кружку донышком вверх, аккуратно.
– Не смей ничего менять. Я сам с матерью поговорю. Ты её просто не знаешь, её нельзя вот так, в лоб.
– До воскресенья.
– До воскресенья.
Утром, пока он спал, я села за ноутбук и выгрузила из банка выписку по карте за год. Двадцать четыре страницы. Распечатала на домашнем принтере, сложила в картонную папку с документами на квартиру и убрала в тумбочку.
Просто чтобы лежало.
Во вторник у меня был приём в консультации. Девочка, вес по сроку, всё хорошо.
Я вернулась в половине второго и ещё в подъезде услышала, что в квартире кто-то есть.
Дверь в спальню была открыта. Шкаф – тоже. На полу стояла картонная коробка, в которой я с сентября складывала то, что покупала: пелёнки, три боди, шапочка, конверт на выписку с серой шёлковой лентой. Коробка была закрыта и перемотана скотчем. Лидия Аркадьевна сидела на корточках рядом и заматывала второй круг.
– О, ты рано.
– Что вы делаете?
– Убираю. – Она подняла на меня глаза. – Нельзя это в доме держать, Маргарита. До срока нельзя. У Жанны знакомая так накупила – и всё, не дай бог. Полежит у меня, я привезу после выписки.
Я стояла в дверях в пальто, и у меня замёрзли руки – хотя на улице было плюс четыре и я их даже не доставала из карманов.
– Поставьте коробку на место.
– Да я же для тебя стараюсь! – Она поднялась, отряхнула колени. – Вот вечно ты такая. Тебе добро делают, а ты губы поджала.
– Вы вошли в квартиру, когда меня нет дома.
– А что тут такого? Я свекровь, а не воровка.
Я прошла мимо неё, открыла тумбочку и достала картонную папку.
– Сядьте, пожалуйста.
– Чего это?
– Сядьте.
Она села на край кровати – скорее от неожиданности. Я вынула стопку и положила ей на колени. Двадцать четыре страницы, шрифт мелкий, серым по белому, шапка банка сверху.
– Это выписка по моей карте. С марта, когда мы въехали.
– Мне твои бумажки неинтересны.
– Первое число каждого месяца, – сказала я. – Строчка «Тамара Ивановна П.», тридцать четыре тысячи. Найдите её восемь раз. Март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь. Я вам не буду говорить, сколько всего вышло. Сложите сами.
Она не двигалась. Потом всё-таки опустила глаза на лист.
– Дальше. Пятнадцатое и тридцатое – переводы на карту Константина Сергеевича К. Это ваш сын. Это я ему. Не он мне.
– Врёшь.
– Двенадцать тысяч в августе – единственный перевод от него. За восемь месяцев. Он тогда получил расчёт на прежней работе.
Лидия Аркадьевна перелистнула страницу. Потом ещё одну. У неё задрожал подбородок – не от жалости, я это хорошо видела. От злости.
– Он мне сказал, что квартиру он снял, – проговорила она. – Он мне в марте сам ключ дал. Своими руками. Сказал: мама, вот твой ключ, приезжай когда хочешь, это и твой дом тоже, я его оплачиваю.
Я села на стул у окна. Медленно, потому что уже не очень-то и сядешь быстро.
Значит, не дубликат. Не тайком заказанная копия, из-за которой я полгода дёргалась от звука лифта.
– Он вам врал, – сказала я. – Полгода.
– Он мужчина! – крикнула она. – Что ему было сказать? Что его баба кормит?
– Меня зовут Маргарита.
– Да хоть как. – Она встала, и выписка поехала с её колен на пол, страницы разъехались веером по ламинату. – Ну и что ты теперь? Гордая? Всем покажешь, какая ты зарабатывающая?
– Отдайте ключ.
– Да подавись ты им.
Связка ударилась о комод и упала. Латунная подкова звякнула отдельно, уже на полу.
– Жанночке к сессии платить надо, – сказала Лидия Аркадьевна от дверей. – А эта палтуса жарит.
Дверь она не хлопнула. Прикрыла аккуратно, чтобы соседи не слышали.
Я сидела на стуле и слушала, как затихает лифт. Потом встала, подняла с пола ключи и положила их на подоконник. Разрезала скотч на коробке. Вынула конверт с серой лентой и держала его на весу, пока не отпустило плечи.
В квартире было очень тихо. Первый раз с марта я точно знала, что в эту дверь больше никто не войдёт без меня.
Костя пришёл в восьмом часу. Мать позвонила ему раньше – я поняла это по тому, как он разулся: долго, тщательно, не поднимая головы.
– Ты зачем ей выписку показала?
– Она унесла коробку с детскими вещами.
– Она хотела как лучше!
– Она вошла сюда своим ключом, который дал ей ты.
Он сел на табурет в прихожей и остался в куртке.
– Ну дал. В марте. Она мать, Рит, ей надо чувствовать, что она нужна. Тебе жалко, что ли?
– Ты сказал ей, что квартиру снял ты.
– Да, сказал! – Он наконец поднял голову. – А ты как хотела? Чтоб я матери докладывал, что меня жена содержит? Чтоб она мне в глаза это потом всю жизнь? Ты знаешь, каково это – в тридцать три года сидеть на женином окладе?
– Знаю, – сказала я. – Ты полгода на нём сидел и молчал.
Он вытащил телефон и набрал мать. Включил громкую связь и положил аппарат на тумбочку между нами, экраном вверх, как кладут на стол козырь.
– Мам, ты на громкой. Рита здесь.
– И что? – голос у неё был ровный, отдохнувший. – Пусть извинится, и забудем.
– Рит, – сказал Костя. – Ну скажи ты ей два слова. Ради меня. Ради ребёнка.
Я смотрела на телефон.
– Лидия Аркадьевна, – сказала я. – Скажите Косте, кто платит за эту квартиру.
Пауза была секунды три.
– Я тебя в свой дом на порог не пущу, – сказала свекровь.
– И не надо.
Костя сбросил вызов и убрал телефон в карман.
– Довольна? – спросил он. – Мать теперь с давлением ляжет. Ты этого добивалась?
– Я добивалась, чтобы в мою квартиру не заходили без меня.
– В нашу.
– В нашу, – согласилась я. – Договор на моё имя, платёж с моей карты, но в нашу. Хорошо.
Он расстегнул куртку. Наконец-то.
– Вот из-за этого и не говорил, – сказал он. – Из-за вот этого тона. Ты же всё равно рано или поздно мне это в лицо бросишь, и вот бросила.
– Я бросила это в лицо твоей матери. После того как она вынесла из шкафа вещи моего ребёнка.
– Нашего.
– Нашего.
Он встал, прошёл на кухню, открыл кран и закрыл, ничего не налив.
– Она тебя ненавидит теперь, ты понимаешь? – сказал он оттуда. – Насмерть. Она такое не прощает. Она мне полтора часа рассказывала, как ты её на колени посадила и бумажками в лицо тыкала.
– Я посадила её на кровать. И положила бумаги ей на колени.
– Да какая разница!
– Большая.
Я сходила на кухню, вернулась и поставила перед ним ведро.
Ведро я так и не вынесла – четыре дня. Оно стояло на балконе, накрытое крышкой, и там всё ещё лежала та рыба.
– Вот, – сказала я. – Здесь мой ужин, за который заплатила я. Его выбросил человек, которому ты дал ключ и про которого ты полгода врал. А потом ты пришёл домой и объяснил мне, что нервничать вредно.
– Ты специально это хранила? – Он смотрел на ведро. – Рит, ты вообще себя слышишь? Это ненормально.
– Завтра ты вызываешь мастера и меняешь личинку. Хозяйка разрешила, второй комплект отвезём ей. Или собираешь сумку и едешь к матери.
– Ты меня из дома выгоняешь? – тихо сказал он. – Меня. Беременная. На седьмом месяце.
– Я тебе даю выбрать. До завтрашнего вечера.
– А если я выберу мать?
– Значит, выберешь мать.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? – Он говорил уже совсем тихо. – Я вернусь через неделю, и всё будет по-старому, и ты первая придёшь мириться. Ты просто на эмоциях. Тебе нельзя на эмоциях, у тебя срок.
– Мать у тебя одна, – сказала я. – А дочь – одна у меня.
Он посидел ещё минуту. Потом встал, прошёл в спальню, и я слышала, как он выдвигает ящик – тот, где лежат его футболки. Ящик он задвинул обратно.
Ночевал он дома. Мы лежали спиной друг к другу, и я всю ночь считала не обиды и не деньги, а то, сколько шагов от кровати до двери, если ночью начнётся.
Утром он сварил кофе на двоих.
– Тебе чего взять в магазине?
– Творог.
– Взял бы я тебе рыбы твоей, да она мне теперь боком выйдет, – сказал он и усмехнулся, как будто это была шутка, которую мы оба поняли.
Я решила, что он остаётся.
В час дня он написал, что мастера вызывать не будет. «Это её дом тоже. Я не могу так с матерью».
Сумку он собрал в четверг утром. Спортивную, с одной лямкой, ту самую, с которой ездил ко мне на свидания четыре года назад.
– Я не к матери, – сказал он в дверях. – Я к Лёхе, пока.
Он был у матери уже к вечеру. Жанна выложила фотографию: борщ, Костя за столом, подпись «мой любимый братик дома».
Мастер приехал в пятницу, поменял личинку за сорок минут. Второй комплект я отвезла Тамаре Ивановне в субботу, она напоила меня чаем и сказала, что я дура, но правильная дура.
Прошло три недели. Свекровь не звонит и не пишет. Костя перевёл восемь тысяч с подписью «на ребёнка» и спросил, можно ли приехать в воскресенье. Я ответила, что можно, и мы просидели на кухне полтора часа, и он ни разу не сказал слова «прости» – он сказал «ну ты же понимаешь, какая она». Уехал он к матери.
В четверг написала Жанна: «Ритуль, скинь пять до стипухи, очень надо». Я перевела пять тысяч и не стала ничего писать. И про зубы не спросила.
Рожать мне в феврале. Костя уже сообщил, что заберёт нас из роддома, и купил автолюльку, и прислал фотографию чека. Я на сообщение не ответила.
Связка с латунной подковой пролежала на подоконнике три недели. Вчера я опустила её в мусорное ведро – туда же, куда в ноябре уехал мой палтус.
— У неё юбилей, а у Маши жар под сорок, и ты выбираешь мать? — невестка смотрела на мужа