— Сама виновата, — прозвучало скорей констатацией факта и озвучиванием уже известной закономерности, чем обвинением или чем-то вроде «а я же говорила».
Упорный, настойчивый стук в дверь давал понять – черта с два ей, а не спокойный тихий вечер с любимой книгой.
Мелькнула мысль вставить в уши беруши и сделать вид, что никого нет дома, но любопытство все же пересилило.
Вроде не должны всякие любители что-нибудь втюхать ходить по домам в девять вечера, а соседи бы просто позвонили, если вдруг что…
Елена отложила книгу в сторону, выбралась из-под любимого одеяла и, шлепая босыми ногами по полу (тапки для слабаков) пошла открывать.
Глянув в глазок, она рассчитывала увидеть кого угодно, но только не этого человека.
На пороге стояла мать.
В глазах застыли тяжелые, невыплаканные слезы, уголки потрескавшихся губ мелко дрожали, а пальцы судорожно теребили воротник старого пуховика.
Елена, терзаемая все тем же любопытством, решила открыть дверь.
Да и мало ли, что случилось…
— Доченька… — с порога начала мать жалобным тоном, грозящим вот-вот перейти в истерику. — Помоги ради Христа. Сил моих больше нет это терпеть, погибаю я!
Елена молча прислонилась плечом к косяку. Что же, выходит, и до матери начало доходить.
Не прошло и полгода, как говорится. В их случае – и пяти лет.
Странно, но она не ощутила ни злорадства, ни желания ткнуть пожилую женщину носом в ее же собственные ошибки.
Даже сухо брошенное:
— Сама виновата, — прозвучало скорей констатацией факта и озвучиванием уже известной закономерности, чем обвинением или чем-то вроде «а я же говорила».
Перед мысленным взором в то же время всплыли картины не столь далекого, но уже, казалось, подстершегося в памяти прошлого, возвращая Лену к событиям пятилетней давности.
Мать тогда жила исключительно заботами старшего брата, Павла.
Сколько себя Лена помнила, Паша был маминым главным сокровищем — «пирожочком», которому прощались вообще все грехи – мнимые и истинные, настоящие и будущие.
Мама оправдывала любое поведение Павла.
В детстве — разбитые чужие окна и тройки в дневнике, в юности — ночные гулянки и вечный поиск себя.
Когда Паша со скан..далом вылетел со второго курса института, мать ночами пила сердечные капли, причитая на кухне:
— Леночка, ну как же он дальше? Он же у меня такой домашний, неприспособленный!
Ты вот на бюджет поступила, сама всё, а он пропадет ведь без меня.
Помоги ему с курсовой, устрой к себе на подработку.
Лена отказывалась, что и становилось еще одной причиной их с матерью ссор.
Ну а кому бы на ее месте было приятно?
Паша – неприспособленный, ничего не добившийся и никак в жизни не состоявшийся человек, просто по факту собственного существования вызывал у мамы больше любви, симпатии и получал больше поддержки, чем дочь, которая выучилась, потихоньку строила карьеру, от матери с двадцати лет никак не зависела и даже могла помочь по мере сил и возможностей.
Паша меж тем работать не спешил. Месяцами он пропадал с сомнительной компанией таких же великовозрастных бездельников: дешевое п..о у подъезда, гитара до утра, бесконечные разговоры о великих бизнес-планах, которые заканчивались лишь похмельем и пустые карманы.
Мать молча вздыхала, подсовывала ему деньги из своей пенсии и продолжала верить, что «сынок просто ищет свой путь».
Спасение пришло откуда не ждали. Паша встретил Алису.
Любовь накрыла его с головой: за каких-то пару недель брат бросил пить, сменил потрепанную толстовку на рубашку и устроился хоть куда-то — курьером.
Мать ликовала, источая слезы умиления:
— Слава Богу, девочка хорошая попалась! Умная, хваткая, в ежовых рукавицах его держит. Глядишь, человеком станет!
Но радость оказалась преждевременной. Алиса быстро показала свое истинное лицо зацикленной на деньгах эго..истки.
Она буквально с первых дней жизни начала вить веревки из очарованного ею Паши.
— Ты почему до сих пор без машины? Мужик называется! — звонко отчитывала она его на семейных ужинах, пока тот только виновато улыбался.
Алиса требовала покупать ей дорогие ш..мотки, оплачивать ей салоны красоты и прочим образом проявлять внимание к ее персоне.
От самой ее, впрочем, внимания в положительном смысле дождаться было невозможно: она наотрез отказывалась помогать будущей свекрови с подготовкой к каким-либо праздникам, да и в целом держалась будто бы отдельно от семьи мужа.
Когда родственники собирались за столом, она демонстративно сидела в телефоне, брезгливо ковыряясь вилкой в салате.
А еще — она упускала случая язвить в адрес Лены.
— Ой, Лена, ты до сих пор в этой кофточке ходишь? Какой кошмар, сейчас же так даже в провинции не одеваются.
Бедная, совсем у тебя вкуса нет, хотя с твоей зарплатой неудивительно.
Лене было проще промолчать, чем отвечать хамством на хамство. Но постепенно этих подколок становилось все больше и больше, так что чаша терпения рано или поздно должна была переполниться.
Пиком всего стала Пашина свадьба. На самом торжестве Алиса вела себя как королева-мать, снисходительно принимая поздравления, а ближе к вечеру, перебрав ш…анского, публично прошлась по внешности и личной жизни Лены, выставив ее перед гостями какой-то ущерб..ной неу..дачницей.
За столом повисла неловкая тишина, а брат лишь хихикнул, глядя в тарелку.
Лена молча встала из-за стола, подхватила сумочку и направилась к выходу. Мать тут же подбежала к ней к выходу из ресторана, панически цепляясь за рукав.
— Лена, ты куда?! Вернись сейчас же! Что люди скажут, это же свадьба твоего брата! Не порть праздник!
— Я не намерена терпеть это унижение, — холодно ответила Лена, глядя матери прямо в глаза. — Если тебе плевать, что меня при всех поливают грязью, то у меня большие вопросы к тому, любишь ли ты меня вообще как дочь.
Мать всплеснула руками, искренне не понимая масштаба трагедии. Верней даже – не желая его понимать.
— Ой, да брось ты, выдумываешь вечно! Не понимаешь, что ли? Они же семья теперь, им жить вместе, уступить трудно, что ли?
— Ну, а я тогда кто? — тихо, с ледяной усмешкой бросила тогда Лена и вышла за дверь, оставив мать наслаждаться и дальше этим «праздником жизни», но для себя решив – ноги ее больше рядом с женой брата не будет.
Первую неделю телефон Лены раскалялся от звонков. Мать и брат наперебой обрывали линию, осыпая упреками за испорченный праздник и грозя всеобщим позором. В один голос они твердили заученную мантру.
— Алиса ничего такого в виду не имела, ты просто всё преувеличиваешь на пустом месте.
Слушать этот бред больше не было ни сил, ни желания. Лена молча заблокировала оба номера, плюнула на семейные разборки и выдохнула.
Поначалу, конечно, щемило сердце, накатывала горькая обида. В тишине пустой квартиры всплывали старые картинки из детства, когда справедливость в их доме была понятием односторонним.
«Ну что ты ревешь из-за какой-то ерунды? Паша мальчик, ему положено, а ты старшая, должна была уступить!» — звучал в памяти голос матери, когда та в очередной раз отобрала у маленькой Лены новую книжку и отдала брату, потому что тот устроил истерику.
Или тот вечер, когда Лена честно заслужила похвалу за победу в школьной олимпиаде, а мать лишь отмахнулась:
«Лучше бы полы помогла на кухне вымыть, а то вся в облаках летаешь, лентяйка».
Детские воспоминания накатывали, сочетаясь с пережитым на свадьбе моментом, приводя к одному единственному возможному выводу: мать ее особо никогда и не любила.
Ну а раз так… Что же, насильно мил не будешь, так что смысла переживать о прошлом нет.
Она жива, здорова, а материнская любовь… Ну, нельзя заставить человека тебя любить, не предусмотрено это биологической программой.
Тут уж либо «щелкнул» материнский инстинкт, либо вот как у нее получилось.
Так что теперь они с матерью будут чужими людьми, которые станут жить каждая своей жизнью.
И вот теперь эта женщина стояла на ее пороге, захлебываясь слезами. Прошлое вернулось непрошеным гостем.
Елена тяжело вздохнула.
— Ладно, — бросила она коротко, отступая вглубь прихожей и распахивая дверь шире. — Проходи на кухню.
Выкладывай, до чего там дошла твоя счастливая семейная жизнь, раз ты вспомнила, что у тебя есть еще и дочь.
— Вань, ты серьёзно считаешь, что я отдам свою квартиру, потому что твоей сестре «по-человечески» надо? Ты обалдел?