Ксюша прилепила лист к холодильнику магнитом-ромашкой.
– Вот это – нельзя. Ничего отсюда, Зоя Тимофеевна.
Мать грела себе чай в нашей турке и на лист не смотрела.
– Невесткин почерк, – сказала она. – Круглый такой, как в школе. Да поняла я, поняла.
– Прочитай вслух, – сказал я.
– Родь. – Она обернулась с кружкой. – Я двоих вырастила.
– Мам. Вслух.
Мать подошла к холодильнику и подцепила ногтем угол бумаги – проверила, крепко ли держит магнит.
– Молоко. Творог. Сыр, сметана. Яйцо. Орехи, – прочитала она тем голосом, каким читают состав на пачке дешёвой колбасы. – Мёд-то хоть можно?
– Нет.
– Мёд – это природа, Родя. Это не химия ваша магазинная из банки.
– Мёд нельзя, – сказала Ксюша от сумки. – И мы не шутим. В декабре мы из-за половины сушки двое суток пролежали.
– От сушки, – повторила мать. – Дожили. Вас с Люськой я гречкой да молоком растила, и никто не умер.
Марк сидел на полу между нами и складывал кубики в ботинок. Два года, девять слов, и четыре из них – «нельзя».
Ксюша достала с верхней полки красный пенал и расстегнула на столе.
– Смотрите сюда, мам. Если губы начнут отекать, если дышит со свистом, если по шее пошло – сначала это, потом скорая. Не наоборот.
– Господи, – сказала мать.
– Скажите, где он лежит.
– Ксюш, ну что ты… как с маленькой прямо.
– Скажите вслух, где он лежит.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом, каким смотрят на чужого ребёнка в очереди.
– На верхней полке. Слева от чая. – И добавила уже мне: – Раньше детей растили без пеналов, и ничего.
– Раньше и хоронили чаще, – сказал я.
Она поставила кружку в раковину, не сполоснув.
В дверь позвонили. Люся вошла не разуваясь, с базарной сумкой, и сразу двинулась в кухню.
– Держи, мать. Творог, сметана, яйца деревенские. У Нинки брала, всё живое.
– Вот, – сказала мать и посмотрела на меня. – Хоть кто-то мать кормит.
– Мам, я тебе в среду картошку привозил.
– Магазинную.
Люся выставляла банки на подоконник и смеялась.
– Родь, не заводись. Она на тебя мне полчаса вчера жаловалась: и звонишь редко, и приезжаешь с пустыми руками. Я говорю: мам, у него ребёнок больной. А она: да здоровый он, это они там себе напридумывали.
Ксюша застегнула пенал и убрала обратно на полку, медленно, будто это могло что-то изменить.
– Родь, – сказала она. – Может, всё-таки Таню позовём? Она в субботу свободна, я спрашивала.
– Какую Таню? – спросила мать.
– Мою подругу, – ответила Ксюша. – Медсестра в детской поликлинике, своих двое. За выходные двенадцать тысяч, с вечера пятницы до вечера воскресенья.
Мать выпрямилась у раковины.
– Двенадцать тысяч? Чужой бабе? За то, что я делаю бесплатно?
– За такие деньги я бы сама посидела, – засмеялась Люся.
Сидеть она не предложила.
Телефон лежал у меня в заднем кармане, Танин номер был у Ксюши в контактах, и на весь звонок ушло бы полторы минуты. Я не позвонил. Дело было не в двенадцати тысячах. Мать уже стояла в прихожей со своей клетчатой сумкой, в которой всегда тапки и валидол, и набирать при ней чужой номер было стыдно – будто я при ней говорю вслух, что она мне не годится.
– Мам. Повтори три вещи.
– Родион.
– Три вещи.
Она вздохнула так, что качнулась занавеска.
– Со стола – ничего. Из холодильника – ничего. Своё – ничего.
– И ещё раз скажешь мне «да поняла» – мы никуда не едем, и я сдаю домик обратно. Мне не жалко. Два года не ездили, потерпим третий.
– Ты мне не доверяешь, – сказала мать.
– Не доверяю.
Она усмехнулась и пошла надевать тапки.
Ксюша целовала Марка в макушку у двери дольше, чем собиралась. Он уже тянулся к бабушкиным бусам, и бабушка их ему дала – подержать, погреметь, как всегда.
Уже в машине я вспомнил про Люсины банки на подоконнике. Литровая, с творогом, стояла с краю. Я решил, что это матери.
До базы было два часа. Первый час Ксюша молчала, второй – спала, уткнувшись в ремень, и я вёл медленнее обычного, чтобы не разбудить.
Домик пах сосной и дешёвым лаком. Мы сходили к воде, поели в столовой без детского стула и без «нельзя», и я поймал себя на том, что жду, когда Ксюша начнёт резать мясо на маленькие кусочки.
– Я, кажется, разучилась сидеть просто так, – сказала она.
В девять я позвонил по видео.
Вызов сбросили. Через минуту прилетело голосовое: «Спим мы, спим, не дёргайте».
– В девять он не спит, – сказала Ксюша. – Он в девять только начинает.
– Значит, укачала.
Утром мать взяла трубку и держала телефон так, что в кадр попадали потолок, полка и половина её уха.
– Мам, поверни камеру.
– Да он завтракает.
– Поверни.
Экран мотнуло, и я увидел Марка со спины: он сидел на высоком стуле и болтал ногами. Потом снова потолок.
– Чем завтракает?
– Кашей. Гречневой, на воде, как велено, – сказала мать. – Ты бы себе завтракал, а не мне в ухо дышал.
Она отключилась первой.
Ксюша до обеда трижды бралась за телефон и трижды клала обратно.
– Поехали, а?
– Мы вчера приехали.
– Я знаю.
– Ксюш, она его двое суток продержит. Она не идиотка.
Вот так я и сказал – «она не идиотка». И сам себе поверил, потому что очень хотел два дня тишины. Мы их два года ждали. Да и что я должен был сделать – развернуться через сутки после приезда, из-за голосового?
Люсе я всё-таки набрал. Она ответила сразу, было слышно, что она за рулём.
– Родь, ну ты чего. Дай матери побыть бабушкой. Я утром мимо вас проезжала – они с ним гуляли, он в луже сапогом шлёпал.
– Чем она его кормит?
– Тем, что вы оставили, чем ещё. Господи, ну вы даёте. Я ей вчера сумку завезла, так она себе и берёт, ей же тоже есть надо. – Люся зевнула. – Слушай, ты матери за свет заплати, а? Я на этой неделе точно не успею, у меня шины.
– Заплачу.
– Ну вот и умница. И не дёргай ты её каждый час, она нервничает.
В половине шестого пришло голосовое. Мать говорила весело, на фоне что-то шипело на сковороде.
«Поели мы, поели. За обе щёки уплетал, аж урчал. Гуляем теперь».
Марк за обе щёки не ел никогда. Марк ел, как птица: три ложки, отвернулся, ещё две, выплюнул. Мы полгода ходили к врачу из-за того, что он не ест, и нам говорили: не давите, придёт аппетит.
Я встал и снял куртку со спинки стула.
– Собирайся.
– Из-за «за обе щёки»? – спросила Ксюша и уже тянула рюкзак из-под кровати.
– Из-за сковородки. Гречка на воде не шипит.
Мать я набрал из машины, на громкой связи.
– Мам, мы едем. Ничего ему больше не давай. Ни ложки, ни крошки.
– Да что вы все ко мне с этим…
– Ни ложки, мам.
– Ох, господи, – сказала она и сбросила.
Мы въехали во двор в девятом часу. В окне нашей кухни горел свет.
Мать открыла дверь в халате, с полотенцем на плече.
– Чего примчались на ночь глядя? Людей перебудите.
Из комнаты донёсся кашель. Не простудный. Я такой слышал в декабре и с тех пор узнаю его мгновенно.
Марк стоял в кроватке, держась за перила, и тянул ко мне руки.
Я увидел его лицо и всё понял.
– Кс!
Ксюша была уже рядом, с красным пеналом. Я держал Марка на руках и смотрел в стену, в одну точку над кроватью, потому что смотреть на сына не мог. Через минуту она сказала:
– Всё. Вызывай.
Мать стояла в дверях и говорила, что он просто перегрелся, что батареи жарят, что мы его держим в стерильности, оттого он и слабый.
Скорая приехала через девять минут. В машину пустили только Ксюшу.
В приёмном покое врач сказал ей в коридоре одну короткую фразу, которую она мне передала только через неделю, и я не буду её повторять. Марка забрали в отделение – под наблюдение до следующего дня, на всякий случай.
Мать приехала следом на такси, в том же халате, накинув сверху пальто.
– Ну и что тут такого. – Она села на стул через один от Ксюши. – Ну творожку дала. Ложечку. От ложки творога ещё никто не умирал.
– Вы его кормили творогом, – сказала Ксюша.
Она сидела прямо, руки на коленях ладонями вверх, будто забыла их там.
– Я его кормила нормальной едой. Живой. А не порошком вашим из банки за три тысячи. Да он у меня в мае блины ел, со сметаной, и ничего ему не сделалось. Только щёки порозовели.
В коридоре гудела лампа.
– В мае его обсыпало, – сказал я.
– Всю шею и живот, – сказала Ксюша тихо. – Мы тогда решили, что это стиральный порошок. Мы сменили порошок, мам. Мы с мая стираем другим, детским, и радовались, что помогло.
Мать поправила воротник пальто.
Значит, стиральный порошок был ни при чём. Значит, в мае она его уже кормила запрещённым, видела, что с ним делается, и промолчала. И когда мы при ней обсуждали, какой порошок брать, – тоже промолчала, сидела и пила чай.
– Мам, ты слышишь, что ты сейчас сказала?
– Я слышу, что вы двое с ума посходили на ровном месте, – ответила она. – Аллергия ваша – от нервов. От твоих нервов, Родион. Отца твоего тоже всё раздражало, и что, помогло ему?
– Значит, и в мае была ты.
– Я его кормила, а не травила. – Мать встала и одёрнула пальто. – Вы ему жизни не даёте. Ребёнок должен есть еду, а не порошок. Придёт время – в садике его этим творогом накормят, и что вы тогда, садик закроете?
Она так и просидела в коридоре всю ночь, в пальто поверх халата, и никуда не уехала.
В семь нас пустили в палату. Марк спал на боку, подложив кулак под щёку. Я постоял, потом достал телефон и снял. Один кадр. Ксюша в это время разговаривала с медсестрой в коридоре.
Ксюша осталась в палате. Домой я поехал с матерью – ей надо было забрать сумку, а мне надо было её увезти.
На подоконнике в кухне стояла та самая литровая банка. Пустая, вымытая, перевёрнутая вверх дном на полотенце.
– Люся тебе её привезла, – сказал я.
– Мне и привезла.
– Ты её за двое суток одна съела.
Мать сняла полотенце и сложила вчетверо.
– Ребёнок у вас голодный ходит, Родион. Глаза голодные. Я ему по ложечке давала, чтобы он хоть раз наелся по-человечески, а он ел и смеялся. Он ко мне сам с ложкой шёл.
– Он в больнице.
– Он в больнице, потому что вы его залечили. – Она положила полотенце на батарею. – Ты на себя посмотри. И на жену свою. Вы над ним трясётесь, а сами его мучаете. Списки эти, банки, пеналы. Вот это жестокость. А не то, что бабушка внуку творогу дала.
Я стоял у двери и считал плитку на полу, потому что если бы начал говорить, то сказал бы сразу всё.
– Где лист? – спросил я.
– Какой лист?
– С холодильника.
– Убрала я его, – сказала мать. – Он мне холодильник портил.
Она выдвинула ящик стола, достала сложенную вчетверо бумагу и положила её передо мной, разглаживая ладонью, как скатерть.
– Ключи, – сказал я.
– Что?
– Ключи от квартиры. Сейчас.
– Я тебя рожала.
– Ключи, мам.
Она вынула их из кармана халата и бросила на пол у порога. Звякнуло так, что в серванте отозвалась посуда.
Я вызвал матери такси, вынес сумку на площадку и закрыл дверь. С лестницы она крикнула, что я изверг и что Люся всё узнает.
Телефон завибрировал в кармане раньше, чем я дошёл до кухни.
К одиннадцати утра в чате «Наши» висело: 112 непрочитанных.
Там сидит вся отцовская родня – тётки, двоюродные, мужья тёток, человек сорок. Тётя Рая писала, что мать с утра на валидоле и что сердце у неё не казённое. Дядя Коля писал, что в наше время детей отдавали бабкам и все выросли, а теперь развели цацканье. Кто-то написал: «сами свалили отдыхать, а виновата старуха».
Люся пришла следом, с мандаринами, будто её звали.
– Родь, ну хватит. Она тебе мать, других не бывает.
– Люсь, иди домой.
– Я от неё. Легла, давление скачет, с утра не встаёт. – Люся положила пакет на тумбу и села на край стула. – Она мне, между прочим, на шины дала. Я говорю: мам, не надо, а она: бери, дочка. Вот такая она. А ты её с сумкой на лестницу.
Я смотрел на мандарины и молчал.
– Ты хоть скажи, чего ты хочешь-то. Чтобы она… на коленях приползла?
– Чтобы она сказала: я кормила, я виновата.
– Она старый человек, Родь. Она так не умеет. – Люся встала. – Ты подумай, как это выглядит со стороны.
Я думал об этом весь день. Как это выглядит со стороны. А как со стороны выглядит пустая банка на подоконнике?
В два Ксюша привезла Марка из больницы. Он уснул в машине и проснулся только в лифте, увидел меня и сказал: «папа, бибика». Девять слов, и «бибика» – лучшее из них.
В четыре мать позвонила с Люсиного номера. Я взял.
– Ну что, – сказала она. – Надумал извиниться?
– Мне извиниться.
– Ты мать из дому выставил. При соседях. Соседка с третьего всё видела, теперь по подъезду носит.
– Мам, ты дала ему творог.
– Я дала ему нормальной еды, потому что он у вас голодный сидит на своей гречке, – сказала мать. – И приду я к нему, когда захочу. Ты мне не хозяин над внуком.
Вечером тётя Рая написала в чат: «а вы уверены, что это от творога? может, дитё простыло просто, сейчас все с соплями ходят» – и поставила смайлик. Не злой смайлик. Обычный, жёлтый, с улыбкой.
Я открыл галерею.
– Не надо, – сказала Ксюша.
Она стояла в дверях кухни с бутылочкой воды и уже поняла, что я собираюсь сделать.
– Они считают, что он простыл.
– И пусть считают. Родь, он тебе не доказательство. Это наш сын, а не аргумент в споре с твоей тёткой.
– Они считают, что мы придумали.
– Это фото уйдёт к сорока людям, – сказала она. – Оно будет лежать у них в телефонах через десять лет. Его увидит Марк, когда вырастет. Ты об этом подумал?
– Подумал.
Она поставила бутылочку на стол.
– Матери не отправляй. Слышишь? Ей – нет.
Я отправил снимок в чат и написал под ним одну строку: «Это он же. Сегодня в семь утра, детское отделение. Ночью увезли на скорой. От ложки творога».
Потом вышел из чата и заблокировал всех, чьи номера у меня были.
Матери не отправил. Ксюша попросила – я послушал. Поэтому мать до сих пор рассказывает родне, что мы всё выдумали и устроили спектакль, и спорить с ней нечем, кроме нашего слова.
Чат замолчал не сразу. Сначала кто-то написал «господи». Потом кто-то удалил своё сообщение – осталась серая строчка. Потом тишина.
Ксюша забрала у меня телефон и положила экраном вниз.
– Всё, – сказала она. – На сегодня хватит.
Ночью я вышел на кухню. Из комнаты было слышно, как Марк дышит – ровно, длинно, как дышат спящие дети. Я постоял в темноте у холодильника, достал кастрюлю и съел холодные макароны прямо оттуда, стоя, не включая свет. Трое суток я слушал чужие голоса, а теперь слушал только это дыхание, и мне хватало.
Утром мать написала Ксюше: «Передай ему, что сына у меня больше нет».
Прошло три месяца.
Новый год мы встретили втроём. Никто не звонил – ни тётки, ни двоюродные, и я уже не помню, кто кого заблокировал первым.
Мать рассказывает, что внук у неё простыл, а сын с невесткой устроили из этого представление, чтобы не пускать бабушку на порог. Люся ездит к ней по субботам, как ездила.
В марте Марку три года. Мать уже сказала Люсе, что придёт.
Новый список висит на том же месте, под той же ромашкой. Я переписал его от руки, крупно, чтобы читалось от двери, и внизу дописал строчку: «Бабушке не открывать». Раз в месяц мы теперь уезжаем на выходные, и с Марком остаётся Таня – двенадцать тысяч, с вечера пятницы до вечера воскресенья. Она прочитала список и ничего не спросила.
Свекровь заявилась к нам без приглашения и устроила ссору за новогодним столом