Укроп в тот год встал по пояс. Я резала его на сушку и складывала в эмалированный таз, когда за спиной скрипнула задняя калитка.
Через неё, огородами, ходила к нам только Жанна, старшая сестра мужа. Её дом стоял на соседней улице, и наши участки сходились задами.
– Галка, я на пробу! – крикнула она ещё от смородины. – Укропчику пучок. У меня нынче не взошёл.
Под мышкой у неё была сумка. Клетчатая, челночная, с молнией во всю длину – с такими в девяностые возили товар с оптовых рынков. На пробу в неё влезало полведра.
– Бери, конечно, – сказала я и протянула ей ножницы.
Ножницы она не взяла. Рвала руками, прямо с корнем, и утрамбовывала в сумку, пока укроп не улёгся плотно, как сено в стогу.
– И петрушечки, – сказала Жанна, не разгибаясь. – И лучку зелёного. А это у тебя что за жёлтое?
– Малина. Сорт такой, жёлтая.
– Баловство. – Жанна сморщила нос. – Малина красная должна быть. Бабка бы такое в жизни не посадила.
Она прошла мимо малины прямо к теплице и дёрнула дверь на себя.
– А огурчики есть уже?
– Первые завязались, – сказала я. – Их не трогай, Жанн.
Но она уже держала в кулаке три огурца. Самые первые, пупырчатые, с засохшими цветками на кончиках, каждый с палец длиной. Я их две недели караулила, заглядывала в теплицу по утрам, как к младенцу в кроватку.
– Да что им сделается, – сказала Жанна и сунула огурцы в сумку, поверх укропа. – Ещё нарастут.
Я подошла, расстегнула молнию и вынула огурцы. Все три. Потом вынула половину укропа, стряхнула с корней землю и положила обратно в таз.
– На пробу – это пучок, – сказала я. – Пучок у тебя есть. А в следующий раз сначала позвони. Я дома – приходи.
Жанна выпрямилась и прижала сумку локтем к боку.
– Звонить? – переспросила она. – Сюда? Я в этот дом всю жизнь без звонка хожу. Тебя тут ещё в помине не было, а я уже ходила.
На голоса из сарая вышел Стас, с секатором в руке и паутиной на кепке.
– Стасик, – сказала Жанна ему, не мне. – Твоя меня огурцом попрекает. Родную сестру.
– Галь, – сказал муж. – Ну дай ты ей. Своим не жалко.
– Я дала, – сказала я. – Пучок.
Стас пожал плечами и ушёл обратно в сарай. Он всегда уходил туда, когда сестра повышала голос: пересидеть, пока само уляжется.
Жанна застегнула сумку. Молния прошла с визгом, от края до края.
– Ничего, – сказала она. – Я в другой раз зайду.
Она и зашла в другой раз. Когда меня не было дома.
В конце июня наша Олеся родила, и я три дня прожила у неё в городе: варила, стирала, качала внука, пока дочь отсыпалась. Домой вернулась в пятницу вечером и прямо с автобуса, с сумками, пошла в огород.
Клубника стояла пустая. Не обобранная, а именно пустая: сняли всё – и спелое, и розовое, и зелёные завязи. Листья примяты, будто по грядке ползали на коленях. С красной малины вдоль забора сняли всё, что успело покраснеть, до самых макушек. Жёлтую, ту самую, баловство, тоже не пожалели.
На крыльце стоял мой дуршлаг. Вымытый, перевёрнутый кверху дном, чтобы стекала вода.
– Стас! – позвала я. – Кто здесь был?
Муж вышел на крыльцо в майке и посмотрел на грядки так, будто видел их в первый раз.
– Дрозды, наверное, – сказал он. – Их нынче тьма. Всю черёмуху по улице ободрали.
Я посмотрела на дуршлаг. Дрозды его вымыли и поставили сушиться.
– Жанна приходила? – спросила я.
– Может, и заходила, я на работе был. – Стас отвернулся к двери. – Галь, ну что ты сразу на человека. Мало ли кто.
Задняя калитка закрывалась на крючок изнутри. Я вышла за неё, встала на Жанниной стороне и просунула руку между штакетинами. Крючок нашёлся сразу, даже тянуться не пришлось.
В субботу я съездила в райцентр, в хозяйственный, и купила навесной замок. Тяжёлый, с толстой дужкой, два ключа на кольце.
Один я сняла и положила на стол перед Стасом.
– Это твой, – сказала я. – Уберу в комод, в верхний ящик, к документам. Второй будет у меня.
– От сестры запираешься, – сказал Стас. Не спросил, а сказал.
– От всех, кто ходит без спроса, – сказала я.
Утром в воскресенье калитка загремела так, что с забора снялась сорока. Жанна стояла со своей стороны и трясла замок, как яблоню.
– Это что ещё такое? – Она увидела меня и трясти перестала. – Ты от меня замок повесила? В бабкином доме?
– В нашем, – сказала я. – Дом Александры Петровны теперь наш со Стасом.
– Ваш! – Жанна хлопнула ладонью по штакетине. – Бабка при мне говорила: дом на всех внуков. А вы её обработали, пока она лежала. Я здесь такая же хозяйка, Галка. У меня права равные.
– У нотариуса написано по-другому, – сказала я. – Внуку Станиславу и его жене Галине, в равных долях. Ты это завещание своими глазами видела. И в суд с ним не пошла.
– Я не судиться пришла, я по-родственному! Я внучка. А ты кто? Ты здесь пришлая.
– Я за Александрой Петровной два года ходила, – сказала я. – Мыла её, кормила с ложки, ночами вставала. А ты приезжала по праздникам. С тортом.
Жанна посмотрела мимо меня, на крыльцо.
– Стас! – крикнула она. – Ты слышишь, что твоя говорит?
Стас слышал. Он стоял у сарая с пустым ведром и смотрел себе под ноги. Потом ушёл в гараж, и через минуту там взвыла дрель.
– Ключ отдашь – тогда поговорим, – сказала Жанна и пошла к себе, ни разу не оглянувшись.
Ключа я ей не отдала. Две недели замок провисел на калитке, и огород, как мне казалось, стоял целый. Я даже начала спать спокойно.
А в субботу поехала в райцентр на рынок за крышками для закатки.
Рынок в райцентре – два ряда железных прилавков у автостанции. По субботам туда съезжаются бабушки со всех окрестных деревень: кто с огурцами, кто с грибами, кто с трёхлитровыми банками мёда.
Жёлтую малину я увидела издалека. На весь ряд она была одна – светлая, почти медовая, в прозрачных пластиковых лотках. Над лотками стояла картонка с надписью маркером: «Малина жёлтая. Редкий сорт. Сладкая!»
За прилавком на табуретке сидела Жанна. Под прилавком, у её ног, стояла клетчатая сумка.
– Жанна, мне опять две коробочки, – сказала женщина в панаме, которая стояла передо мной. – Внучка в прошлый раз обе одна съела, нам с дедом не досталось.
– Бери, золотая, бери, – ответила Жанна и уже протягивала ей лотки. – Такой ни у кого больше нет. Сорт заграничный, я его сама растила, с черенка.
Потом она подняла голову и увидела меня.
– Калитка на замке, – сказала я. – Как ты вошла?
Жанна не смутилась ни на секунду. Даже выпрямилась на своей табуретке.
– Ключом, как. Стас дал, ещё на той неделе. Сказал: бери, Галка не успевает, у неё всё равно пропадает.
Ключ лежал в верхнем ящике комода, к документам. Я сама его туда положила. Значит, Стас достал его, пока я гремела банками на кухне, и отнёс сестре. Огородами, через ту самую калитку.
– Пропадает, – повторила я.
Я взяла из рук Жанны оба лотка, которые она протягивала женщине в панаме, и пересыпала ягоды в свой пакет. Потом ещё три, что стояли в ряд под картонкой.
– Не берите, – сказала я женщине. – Это с моего огорода. Сорт «Жёлтый гигант», саженцы я три года назад по почте выписывала. Своей малины она не растит, ни красной, ни жёлтой.
– Так это ваша? – Женщина в панаме посмотрела на меня, потом на Жанну. – А клубнику она в июне продавала, крупную, тёмную? Тоже ваша была?
– Моя, – сказала я. – И клубника, и красная малина.
Вот куда уходило «на пробу». Не в Жаннину кастрюлю, а сюда, на прилавок у автостанции, коробочками. Весь июнь мой урожай ехал в райцентр в клетчатой сумке: сначала пучками, а пока я три дня качала внука – всё подчистую.
– Люди! – Жанна вскочила, и табуретка под ней опрокинулась. – Она у меня товар забирает! Средь бела дня!
– Лотки твои, – сказала я и поставила пустые лотки на прилавок, стопкой. – Лотки забирай.
Женщина в панаме отступила на шаг и молча перешла к соседнему прилавку, за огурцами. На нас смотрел весь ряд. Я повернулась и пошла к автобусу, а за спиной Жанна кричала, что я опозорила её перед людьми, что её здесь каждая собака знает и что брату она всё расскажет.
Крышки для закатки я так и не купила.
Дома я первым делом открыла комод. В верхнем ящике лежали наши паспорта, синяя папка со свидетельством о наследстве, квитанции за свет. Ключа не было.
Стас вернулся с работы в шесть. Я поставила пакет с жёлтой малиной на стол, прямо рядом с его тарелкой.
– Узнаёшь? – спросила я.
Он узнал. Сел, не снимая куртки, и долго смотрел на пакет.
– Ты отдал ей ключ, – сказала я.
– Отдал. – Он поднял на меня глаза. – А что мне было делать? Она сестра, Галь. Бабка ей ничего не оставила, всё нам. Ей обидно. Пенсия у неё – кот наплакал, а у нас тут пропадает.
– У нас ничего не пропадает, – сказала я. – Я всё закатываю.
– Ну и закатала бы поменьше. – Он потёр лицо ладонями. – Своим не жалко. Я тебе с первого дня это говорю.
– Своим, – сказала я. – А я тебе кто?
Стас не ответил. Встал, налил себе чаю, отошёл с кружкой к окну.
– Слушай, – сказал он оттуда. – Отдай ей две грядки у калитки. Пусть сажает там что хочет, своё. И будет мир. Она успокоится, я успокоюсь.
Это было бы проще всего. Две грядки у задней калитки, под старой яблоней, самые тенистые – там у меня всё равно росли одни ноготки. Отдать их Жанне, и пусть копается, пусть считает своими. Тихо, бесплатно, по-семейному.
Не смогла. И не из жадности. Каждую из этих грядок я своими руками вычищала от пырея в первую нашу весну, вилами, по корешку, до мозолей. Отдать хоть одну за то, что меня обокрали, было как самой себе плюнуть в лицо.
– Нет, – сказала я. – Ни одной.
Наутро я купила в хозяйственном новый замок. Оба ключа повесила на шнурок и надела на шею, под кофту. Стас видел, как я их надеваю, и ничего не сказал. Вечером он ушёл к сестре, по улице, кругом, и вернулся за полночь.
В конце сентября Олеся с мужем переезжали на новую квартиру, и я уехала к ним на три дня, помогать с коробками. Перед отъездом дважды проверила замок.
Жанне замок был уже не нужен.
Две штакетины в заборе рядом с калиткой были вынуты. Не выломаны, а именно вынуты, гвоздодёром, аккуратно, и прислонены рядом, чтобы потом вставить на место.
А за ними, там, где три года росла моя клубника, чернела свежая земля.
Грядку перекопали на весь штык. Мои кусты, все до единого, с корнями и усами, валялись кучей у компоста и уже подвяли. Вместо них вдоль натянутой бечёвки шли ровные ряды лунок, присыпанных и разглаженных граблями. Жанна посадила здесь чеснок. Озимый, как и положено сажать, в конце сентября.
У края грядки лежала клетчатая сумка, наполовину пустая. В ней шуршали головки, которые она не успела рассадить.
А в самом конце грядки торчала белая пластиковая табличка. На ней аккуратным почерком было выведено: «Любаша».
Сорт чеснока. Жанна даже сорт подписала.
Я пошла в сарай за лопатой.
Зубчики я выкапывала по одному. Земля была рыхлая, свежая, и они выходили легко, белые, с первыми корешками. Я бросала их в клетчатую сумку, к нерассаженным головкам.
– Галь. – Стас стоял у крыльца. – Ты чего делаешь?
– Где ты был в субботу? – спросила я, не разгибаясь.
– На рыбалке, на Сомовке. Я не видел, честное слово.
– Ты никогда ничего не видишь, – сказала я и выдернула табличку.
Жанна пролезла в щель в заборе боком, в резиновых сапогах, и встала на краю грядки.
– Ты что творишь? – Голос у неё сорвался на визг. – Я своё посадила! На своей доле!
– На моей клубнике, – сказала я.
– На моей доле! – Она ткнула пальцем в землю. – Половина по совести моя. Ты меня в калитку не пускаешь – ладно. Я взяла с краю, по-честному, самый уголок. Бабка мне этот угол ещё девчонкой обещала.
– Здесь нет твоей доли, Жанна, – сказала я и выпрямилась. – Ни половины, ни угла. Здесь моя земля и Стасова. Хочешь к нам – иди с улицы, через ворота. И стучи.
Я застегнула клетчатую сумку. Молния взвизгнула до самого конца. Потом я пролезла в щель на Жаннину сторону – впервые за четыре года, что мы здесь жили, – прошла по её огороду до крыльца и повесила сумку на ручку её двери.
– Стас! – закричала Жанна за моей спиной. – Ты видишь? Ты это видишь?
Стас видел. Он стоял у сарая. И опять смотрел себе под ноги.
Вечером я нашла в телефоне фирму из райцентра, «Заборы под ключ», и позвонила. Бригадир приехал наутро, прошёл с рулеткой вдоль штакетника от угла до угла и записал цифры в блокнот.
– Профлист, два метра, глухой, сорок пять погонных, – сказал он. – Сто сорок тысяч с материалом и работой. Калитку оставляем?
– Нет, – сказала я. – Калитку зашиваем.
Стас узнал вечером: я сама положила перед ним договор. Предоплату я уже перевела с нашего общего накопительного счёта. Он стоял посреди кухни с бумагами в руке и смотрел то в них, то на меня.
– Сто сорок тысяч? – сказал он. – Галя, мы их на машину копили. Из-за чего? Из-за клубники? Из-за чеснока?
– Из-за ключа, – сказала я.
– Калитку зашить. – Он покачал головой. – Её дед ставил, ещё при бабке. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Своим не жалко, Галя. А ты от своих – забором.
– Дом наполовину твой, – сказала я. – Хочешь – ходи к ней. Ворота у нас одни, с улицы. Открыты.
Он ушёл к Жанне в тот же вечер. По улице.
Бригада приехала через три дня, четверо мужиков на «газели». Первый день бетонировали столбы, второй варили лаги и крепили листы. Жанна стояла на своей стороне, у штакетника, и не уходила.
– Отгородилась от родни! – кричала она. – Как в тюрьме живёшь! Бабка бы такого не пережила! Люди всё видят, Галка!
Кричала, пока последний лист не встал на место и не закрыл её целиком.
Бригадир подёргал лист рукой, кивнул, и газель уехала.
Я осталась в огороде одна. Забор стоял серый, ровный, выше моей головы, и за ним не было ничего – ни Жанниной крыши, ни её голоса. Я приложила к нему ладонь: металл ещё держал дневное тепло. Впервые за всё лето я могла уйти в дом и не оглядываться на грядки.
Прошла зима.
Жанна со мной не здоровается. В магазине отворачивается к витрине, а соседкам рассказывает, что я выжила её из бабкиного дома и пожалела для родни пучок укропа. Про рынок она не рассказывает.
Стас по воскресеньям ходит к ней с улицы, в обход, двенадцать минут пешком. Несёт в пакете мои банки – огурцы, лечо, малиновое варенье. Я вижу и не останавливаю. Говорим мы с ним теперь в основном о погоде и о том, что купить к ужину.
В июне Стасу шестьдесят. Он уже сказал, что Жанну позовёт. Через какие ворота она придёт и постучит ли, он не сказал.
Может, надо было всё-таки отдать ей те две грядки под яблоней.
В апреле, когда сошёл снег, я пошла смотреть на старую клубничную грядку. У самого забора, в сырой земле, стояли три зелёных пера. Чеснок. Я пропустила три зубчика.
Выдёргивать я их не стала. Пусть растут. На моей стороне.
Ты же никогда ни на что не претендовала, чего вдруг сейчас? — удивилась мать