Балкон нашей комнаты выходил прямо на бухту.
Я стояла на нём с ключом в кулаке и смотрела, как внизу, во дворе гостевого дома, муж разгружает багажник моей машины. Десять дней в Кабардинке. Первый наш отпуск после загса.
– Глеб, наш – синий! – сказала я, перегнувшись через перила.
Он поднял голову, помахал и понёс к лестнице розовый чемодан. Не наш. Ликин.
Лика шла за ним с одной сумочкой на плече и улыбалась мне снизу так, будто мы с ней вместе всё это придумали. Лика – подруга мужа с первого класса, из одного двора.
– Ксюш, давай так, – сказал Глеб, когда поднялся. Розовый чемодан он поставил посреди комнаты. – Лике – комнату с балконом, а мы внизу, возле кухни. Ей сейчас море из окна как лекарство. А внизу даже прохладнее.
– Это наш медовый месяц, Глеб, – сказала я. – Другого не будет. Свадьбу мы и так сыграли у мамы на даче. Комнату с балконом я бронировала в марте. Со своей карты.
– Ксюшенька, да мне всё равно где, – сказала Лика. Она уже стояла у перил и снимала бухту на телефон. – Я вообще налегке. Мне много не надо.
За её спиной Глеб внёс второй чемодан, спортивную сумку и кольцевую лампу на штативе.
Лика обернулась и увидела мою руку на перилах.
– Ой, какой браслетик. Глеб, ты мне такой ни разу не дарил.
– Это Ксюхе на день рождения, – сказал Глеб. – Сам выбирал, между прочим.
Браслет был золотой, плетёный, с маленьким замочком-сердечком. На другом запястье у меня, как всегда, болталась чёрная резинка для волос. Глеб звал её моим вторым браслетом, подешевле.
Я взяла розовый чемодан за ручку и выкатила его на лестничную площадку. Потом спустилась во двор, вытащила из багажника наш синий и сама затащила наверх. Колёсики стучали на каждой ступеньке.
– Здесь сплю я, – сказала я. – И ты, если хочешь. Лампу забери, она мне дверь загораживает.
Лика прижала телефон к груди.
– Глеб, не надо, я правда могу внизу, – сказала она тоненьким голосом. – Мне не привыкать, что я везде лишняя.
Глеб поднял штатив, и тот цапнул ножкой дверной косяк.
– От неё бывший всё забрал, – сказал Глеб. – Машину, вещи, всё. Человек с одним платьем ушёл. А ты за балкон воюешь.
Он унёс вниз её чемоданы, сумку и лампу. Три ходки. Ребята во дворе делали вид, что очень заняты мангалом.
Вечером мне позвонила свекровь.
– Глеб сказал, ты Лику из комнаты выставила, – сказала Тамара Игоревна вместо «здравствуй».
– Я свой чемодан поставила в свою комнату.
– Лика ему как сестра, – будто не услышала свекровь. – Она у меня на кухне выросла. С сёстрами не воюют, Ксения.
Глеб в ту ночь лёг со мной. Спиной. А утром повёл Лику завтракать на набережную, и мой телефон пискнул эсэмэской из банка.
К обеду из банка пришло четыре сообщения. Кафе на набережной, прокат шезлонгов, аптека, опять кафе.
Карту я выпустила Глебу в июне, дополнительную к своему счёту. «На хозяйство», – решили мы тогда.
– Глеб, это что? – спросила я на пляже и показала ему экран.
Он лежал на соседнем шезлонге. Лика – на следующем, под зонтиком, в шляпе размером с колесо.
– Завтрак, – сказал он, не открывая глаз. – И ребятам шезлонги взял, у них наличка кончилась. Мы теперь чеки считать будем? У нас семья, всё общее.
– Это мой счёт. Там взнос на квартиру. Мои деньги и мамины, свадебные.
– Ну и я туда своё положу. Я же в мае говорил: давай без ресторана, свои на вклад. Лежат, целенькие.
– Ты всегда так, – сказала я. – Сначала ребята, потом Лика. А я потом, если останется.
– Ну начинается, – сказал Глеб и натянул кепку на глаза.
Его телефон валялся экраном вверх на полотенце. Высветилось: «Артур: Первое сентября, Глеб. Я помню. И ты помни».
Глеб перевернул телефон так резко, что тот соскользнул в песок.
– Кто это? – спросила я.
– Ликин бывший. Псих. Я за неё раз заступился, теперь он мне пишет.
– А при чём тут первое сентября?
– Откуда я знаю, что у психа в голове, – сказал Глеб и сдул песок с экрана.
Лика приподняла шляпу.
– Он и тебя достал? Господи, Глебушка, прости. Это всё из-за меня.
– Не из-за тебя, – сказал Глеб. – Из-за него.
Я встала, собрала полотенце и пошла в гостевой дом. Наверху открыла синий чемодан и начала складывать вещи. Руки делали всё сами, голова была пустая.
Глеб пришёл через десять минут. Постоял в дверях, посмотрел на чемодан и набрал номер.
– Мам, она уезжает, – сказал он и протянул мне телефон.
– Ксения, – сказала Тамара Игоревна. – Уедешь – опозоришь его перед всеми друзьями. Они его с института знают. Десять дней потерпишь, не растаешь. Лика ему как сестра, у неё горе.
– А у меня медовый месяц.
– Вся жизнь у тебя впереди, успеешь намедовиться, – отрезала свекровь. – И вот что. Серьги мои ты на море не потащила?
– Дома. В шкатулке.
– Правильно. Прабабкины. Я тебе их на свадьбе отдала, чтобы носила, а не по пляжам таскала.
Куда я поеду посреди медового месяца, чтобы потом вся его компания пересказывала, как жена сбежала на второй день? Я закрыла чемодан. Ключи от машины положила обратно в сумку. Осталась.
Вечером мы всей компанией гуляли по набережной. Телефон пискнул: «Покупка 280 ₽». Я подняла глаза. Лика шла впереди с кукурузой, Глеб нёс за ней салфетки.
Я открыла приложение банка. Дополнительная карта, заблокировать, подтвердить. Две кнопки.
У причала продавали билеты на завтрашнюю прогулку на яхте. Глеб встал в очередь, попросил три билета и приложил карту.
– Отказ, – сказала кассирша.
Он приложил ещё раз. За нами стояли семья с двумя детьми и мужчина с удочкой.
– Опять отказ, – сказала кассирша. – Молодой человек, давайте другую.
– Ксюш, у тебя карта глючит, – сказал Глеб.
– Не глючит. Я её закрыла.
Лика отступила к парапету и стала смотреть на море.
– Катайтесь на свои, – сказала я.
Глеб достал свою карту. Долго смотрел в телефон, в баланс, потом купил два билета. Себе и Лике.
– Ты меня при людях опозорила из-за кукурузы? – спросил он уже на лестнице гостевого дома.
– Из-за кукурузы, – ответила я.
Он хлопнул дверью и ушёл ночевать к ребятам, в их номер. А утром зашёл за бритвой и сказал, не мне, а в воздух:
– В воскресенье прощальный ужин. Ребята стол на набережной заказали. Хоть там будь человеком.
Ресторан стоял на сваях прямо над водой. Ребята сдвинули два стола, Лика пришла в белом, села напротив Глеба и весь вечер фотографировала то закат, то нас.
Я была за рулём и пила лимонад. Браслет на руке ловил свет от гирлянды. Глеб за весь вечер сказал мне две фразы, одна из них была «передай соль».
К десерту у Лики зажужжал телефон. Она прочитала, и лицо у неё поехало.
– Он пишет, что я воровка, – сказала Лика на весь стол. – Слышите? Я – воровка! Это он у меня всё забрал. Машину, вещи. Я от него в одном платье ушла! У меня даже серёжек своих не осталось, ни одного колечка, ничего!
Она заплакала. Ребята смотрели в тарелки. Жена одного из них молча подвинула Лике салфетки.
– Ксюш, дай руку, – сказал Глеб.
Я протянула. Подумала, сейчас сожмёт, скажет что-нибудь, чтобы Лика замолчала.
Он расстегнул замочек-сердечко. Снял с меня браслет. Обошёл стол и застегнул его на Ликиной руке.
– Держи. Теперь есть своё. Ксюха переживёт, правда, Ксюш?
Никто за столом не сказал ни слова. Официант с подносом постоял у колонны и ушёл обратно. У меня горели уши, будто мне при всех отвесили пощёчину.
Лика потрясла рукой. Браслет съехал ей на косточку.
– Великоват, – сказала она сквозь слёзы.
– Ксюш, резинку дай, – сказал Глеб. – Подтянем.
Я сняла с запястья резинку и положила на скатерть рядом с Ликиной тарелкой. Взяла сумку. Ключи от машины лежали на дне, под кошельком.
– Ты куда? – спросил Глеб. – Ксюша, сядь!
Я не ответила. На парковке завела машину и выехала на трассу. До Краснодара было три часа ночной дороги, и их с Ликой я оставила добираться как хотят.
Глеб звонил одиннадцать раз. Потом пришло сообщение: «Как мы теперь домой?! Ты нормальная вообще?» Потом позвонила свекровь, и на её звонок я почему-то ответила.
– Ты что творишь? – закричала Тамара Игоревна. – Мужа посреди моря бросила! Он мне всё рассказал. У девочки горе, а ты браслет пожалела? Лика ему как сестра!
– Спокойной ночи, Тамара Игоревна, – сказала я и выключила телефон.
В нашу съёмную квартиру я вошла в третьем часу. Шкатулка стояла в шкафу на верхней полке. В ней лежало всё, что Глеб дарил мне за два года: серьги-капли, кулон, тонкая цепочка. И отдельно, в бархатном мешочке, серьги с гранатами и кольцо, прабабушкины. Свекровь отдала их мне на свадьбе, прямо у загса, при всех: «Носи. Теперь твои».
Рядом со шкатулкой стояла папка с документами, одна на двоих. Мне нужны были оттуда мой диплом и ПТС на машину: оставаться в этой квартире я не собиралась. Я вытащила папку, и на пол выскользнул листок, сложенный вчетверо.
Расписка. Почерк чужой, размашистый.
«Я, Цыганков Артур Вадимович, получил от Лаптева Глеба Сергеевича 150 000 рублей в счёт долга Сомовой Анжелики Олеговны в размере 400 000 рублей. Оставшиеся 250 000 рублей Лаптев Г. С. обязуется выплатить мне до 01.09.2025». Дата – 20.05.2025. Две подписи. Внизу телефон, приписанный от руки.
Двадцатого мая мы подали заявление в загс, и вечером Глеб сидел у нас на кухне и говорил: давай без ресторана, свои я на вклад положу. Свои он в тот самый день отдал за Лику. А псих из его телефона оказался человеком, которому Лика должна четыреста тысяч.
Что ещё он раздал за её слёзы, пока я считала, хватит ли нам на взнос?
Я сфотографировала расписку, убрала её обратно в папку и написала на номер внизу: «Я жена Глеба Лаптева. Мне нужно с вами поговорить». Было три часа ночи.
Ответ пришёл в семь утра: «Кафе у Тургеневского моста. Десять часов».
Артур оказался старше, чем я думала, и спокойнее. Он сел напротив, положил на стол ладони, и я увидела въевшееся в кожу машинное масло.
– Простите, я с работы, – сказал он. – Сервис у меня. Это не отмывается. Он вам про меня что рассказал? Что я псих?
– Что вы её преследуете, – сказала я. – Что всё у неё отобрали.
– Машину я забрал. Свою, на меня оформленную. Лика три года на ней ездила, а в апреле ушла к маме и ключи не отдала. Пришлось с эвакуатором. Вот это и есть «всё отобрал».
– А четыреста тысяч?
– Студия бровей. Я дал позапрошлой весной, студия закрылась через полгода. Я заикнулся про деньги, и она ушла. А ко мне прислала Глеба.
Он крутил в пальцах пакетик сахара и не открывал его.
– Глеб сам предложил расписку. Сказал, Лика не потянет, а он мужик, закроет. В мае принёс сто пятьдесят. Пятитысячными, в конверте. На конверте было написано: «На свадьбу». Я ещё подумал, шутит.
– Не шутил, – сказала я.
– И ещё, – Артур положил пакетик на блюдце. – Попросил: жена знать не должна. У нас, говорит, свадьба, не хочу портить.
Я поставила на стол шкатулку и открыла её.
– Это Глеб дарил мне, – сказала я. – А это серьги и кольцо его прабабушки. Свекровь подарила их мне на свадьбе.
Последним я сняла обручальное кольцо и положила сверху.
Артур не притронулся.
– В счёт Глебова долга? – спросил он.
– Нет. Долг его, пусть он и отдаёт. Это вам. Подарок.
– Мне? За что?
– Вчера Глеб снял с меня браслет и подарил Лике. При всех. А я дарю вам его золото.
Артур долго смотрел на гранаты. Потом отодвинул шкатулку на середину стола, ко мне поближе.
– Отвезите это свекрови, – сказал он. – Она вам спасибо скажет, и вы чистая. Зачем вам я?
Я представила, как стою у её двери со шкатулкой в руках. Как она открывает, пересчитывает серёжки по одной и говорит: «Лика ему как сестра, а ты из-за браслета семью рушишь».
– Не повезу, – сказала я. – Не хочу стоять у неё под дверью, как нашкодившая.
– Вы понимаете, что я их Глебу просто так не отдам? – спросил Артур. – Мне двести пятьдесят к первому сентября нужны. Я не святой.
– Понимаю.
– Тогда пишите, что дарите, – сказал он. – Иначе он скажет, что я их у вас отнял, и придёт с полицией.
Он вырвал лист из блокнота. Я написала: «Я, Лаптева Ксения Андреевна, дарю Цыганкову Артуру Вадимовичу принадлежащие мне украшения», и перечислила всё, до обручального кольца. Расписалась. Поставила дату.
Артур сложил лист, убрал его вместе со шкатулкой в рюкзак и ушёл, не допив кофе.
Домой, в съёмную, я не вернулась – поехала к маме. Ребята довезли Глеба с Ликой до города к обеду. К девяти вечера Глеб стоял у маминой двери с розами из круглосуточного. Мама посмотрела на него, на меня и ушла на кухню, прикрыв за собой дверь.
– Ксюш, ты что наделала? – Глеб сунул мне телефон. – Ты это видела?
Сообщение от Артура: «Серьги и кольцо у меня. Жена твоя подарила, бумага есть. Остаток – к первому, как договаривались. Не будет денег – мать твоя узнает, у кого её прабабкины серьги. А серьги уйдут в скупку».
– Теперь видела, – сказала я.
– Это мамины серьги! Ты понимаешь? Мамины!
– Это мои серьги, – сказала я. – Твоя мама мне их подарила.
Он опустился на табуретку в прихожей, розы положил на обувницу.
– Ладно. Ладно, я дурак. Браслет у Лики заберу, слышишь? Завтра же. Давай всё назад. Только карту разблокируй. Мне к первому двести пятьдесят, я тебе потом всё верну. И маме, если спросит про серьги, скажи, что они у тебя. Пожалуйста.
– Я подаю на развод, – сказала я.
Глеб вскочил.
– Из-за браслета? Из-за какой-то кукурузы?
– Из-за двадцатого мая.
Он замолчал. Посмотрел на розы, будто это они его выдали.
– Лика бы без меня пропала, – сказал он тихо.
– Не пропала, – ответила я. – Браслет ей в самый раз.
Он ушёл, а розы остались лежать на обувнице.
Я села на ту же табуретку. На кухне мама звякнула крышкой чайника. Ноги гудели, будто все сто шестьдесят километров от моря я прошла пешком. Два месяца я была женой и всё время кого-то ждала: его с работы, его от Лики, его на свою сторону. Теперь ждать было некого. Я посидела ещё немного и пошла к маме на кухню пить чай.
Заявление о разводе я отнесла мировому судье во вторник. Заседание назначили на тридцатое сентября.
Глеб выставил на Авито свой ноутбук и приставку. Свекровь звонит каждый вечер и начинает одинаково: «Серьги вернёшь – поговорим». Я отвечаю: «Спросите у Глеба». Значит, он ей так ничего и не сказал. До первого сентября – три дня.
Лика вчера выложила сторис. Кольцевая лампа, белое платье, на руке мой браслет, подтянутый моей чёрной резинкой. Подпись: «Спасибо тем, кто рядом». Долг её теперь на Глебе, а с неё никто ничего не спрашивает.
Может, с серьгами я и перегнула.
Утром я купила в аптеке пачку резинок для волос и одну надела на голое запястье. Держится.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
В нашей квартире будет жить мой сын и бывшая жена, — муж поставил Лену перед фактом, она потеряла дар речи