Стиральная машина лежала на боку на площадке между третьим и четвёртым этажом, как бегемот, которого сморило на солнце. В ванной у хозяйки не развернулась бы даже кошка, так что Игорь с её разрешения вытащил «Атлант» на лестницу, подстелил картонку и уже сорок минут выковыривал из фильтра насоса всё, что семья из пяти человек умудрилась постирать за последний год.
— Две монетки, — докладывал он хозяйке, которая выглядывала сверху. — Крабик для волос. Пуговица. Носок, детский, целый. Вы его, наверное, давно ищете.
— Господи, так это Тёмкин! — обрадовалась хозяйка. — А я на кота думала!
Игорь снял сливной шланг и собрался его продуть, и тут в кармане зажужжал телефон. Он вытер руку о штаны и прижал трубку плечом, шланг из другой руки не выпустил.
— Игорь, я не успела спросить, — сказала Таня.
И замолчала. Сверху кто-то спускался, и всё время, пока шаги шли от пятого этажа до четвёртого, Таня молчала, а Игорь слушал её дыхание и уже понимал, что хорошего не будет. Таким голосом она сообщала, что Поля разрисовала обои или что «тебе звонили из налоговой».
— Мама уже дома.
Сосед с пятого протиснулся мимо машины, кивнул и потопал ниже. Игорь три секунды смотрел на шланг, на гофру, в которой застрял комок серой ворсы.
— Понял, — сказал он и нажал отбой.
— Ну что, жить будет? — спросила хозяйка про машину.
— Будет, — ответил Игорь. — Все будут жить.
До следующего вызова было двадцать минут езды. Первые пять он ехал молча, а потом его прорвало.
Фургон у Игоря был старый, но во всей Вселенной только здесь он точно знал, где что лежит. Отвёртки по размеру слева, тестер в бардачке, запасные ТЭНы в коробке из-под обуви за сиденьем, ремни на крючке. На торпеде кивала пластмассовая собачка, подарок Поли на двадцать третье февраля. Ей всё и досталось.
— Третий раз за два года! — сказал Игорь собачке. Собачка кивнула. — Третий! Сначала Танина мама, «на три недели», у неё, видите ли, ремонт. Я три недели спал на кухне на надувном матрасе, который каждую ночь сдувался ровно к трём часам. Потом Мишка из деревни, Танин племянник, «поступать приехал». Поступал всё лето. В моей комнате. На моём диване. С моим пультом. Он даже мою кружку взял, ты представляешь?
Собачка представляла.
— Теперь мама. И каждый раз, заметь, пока я под машиной! Ни разу не было, чтобы меня спросили, пока я сижу дома и пью чай. Нет, обязательно когда у меня руки в сливе!
На светофоре он глянул в зеркало, увидел мужика с красной шеей и отвернулся.
— Ну хорошо. Хорошо. Давай по-взрослому. Кто будет возить её по врачам? Я. У меня завтра четыре вызова, послезавтра пять, в пятницу Кузнецовы с посудомойкой, которую я им третий раз собираю, потому что у них кот. Кто будет готовить, если у неё капли по часам и ей нельзя наклоняться? Тоже я. Таня с ночной придёт, упадёт и до обеда не встанет. Кто Полю в садик? Я. И вот увидишь, — он постучал пальцем по рулю, — вот увидишь, скоро кто-нибудь залезет в фургон. Потому что «Игорёк, ты же всё равно едешь, завези маму в поликлинику». И она сядет вот сюда и поставит сумку прямо на мои ТЭНы. А я единственный человек на земле, который знает, где они лежат!
Собачка кивала так усердно, будто ей за это платили.
Сзади посигналили, зелёный горел уже секунд пять. Игорь тронулся и до конца дня больше ни с кем не разговаривал.
Домой он пришёл в одиннадцатом часу. В коридоре было темно, дверь детской плотно закрыта, из-под неё не пробивалось ни полоски света.
— Спит, — прошептала Таня из кухни. — В десять закапала и легла. Ей свет пока нельзя, глаз режет. Поля сегодня с нами.
Игорь сел за стол, не снимая куртки. Таня поставила перед ним тарелку с макаронами и села напротив. Она была в халате, волосы собраны в пучок, под глазами тени: ночью смена, днём больница у свекрови.
— Её на час раньше выписали, — начала она шёпотом. — Я тебе утром звонила, ты не взял.
— Я был у Лаптевых. У них холодильник.
— Вот. Операцию делали здесь, в областной. Осмотры каждую неделю, первый уже в понедельник. Ей что, из района на автобусе ездить? Девяносто километров, с каплями по часам? Врач сказал: месяц не наклоняться, больше пяти килограммов не поднимать, капли строго по времени. Иначе всё насмарку, понимаешь? Вся операция.
— Понимаю, — сказал Игорь. — Я другого не понимаю: почему опять без меня? Твоя мама, Мишка, теперь…
— Моя мама была три недели.
— А я спал на кухне!
— Тише ты! — Таня оглянулась на дверь. — Игорь, она одна. Совсем одна. И ты ей должен.
Он хотел сказать «Кому это я должен?» и уже набрал воздуха, но посмотрел на Таню и выдохнул. Больше она ничего не добавила, и не надо было. Оба знали, о чём речь.
Полтора года назад, в понедельник, в четыре утра, телефон зазвонил так, что Игорь спросонья принял его за будильник и долго искал кнопку.
— Игорь, — сказала мама чужим, ровным голосом. — Сергею Иванычу совсем плохо. Приезжай.
Сергей Иваныч появился в их жизни, когда Игорю было девять. Игорь тогда уже пробовал курить за гаражами, проверял, какие окна бьются красивее, а учительница по русскому говорила маме, что «дорога у мальчика одна». Отчим не воспитывал ремнём и не лез в душу. Он просто брал Игоря с собой в гараж. Сначала давал держать фонарик, потом ключ, а потом сам отходил в сторону и курил, пока Игорь что-то затягивал. Так Игорь и стал человеком, который чинит.
А в то утро он лежал в темноте и говорил в трубку:
— Мам, у меня вызовы до пятницы, я заказов набрал, людям обещал. В выходные приеду. В субботу с утра.
Сергей Иваныч умер во вторник.
На похороны Игорь не поехал. Маме сказал, что фургон встал, полетела коробка, а денег на ремонт нет. Коробка правда подтекала, но доехать было можно. И деньги были: на карте у него всегда лежала заначка. На самом деле он испугался. Ему было тридцать восемь лет, и он до дрожи в коленях боялся увидеть Сергея Иваныча неживым, того самого, который отходил в сторону и курил, пока Игорь затягивал гайку. Боялся, что если увидит, то всё станет правдой.
Маме он об этом так и не сказал ни слова. Она тогда ответила по телефону: «Ну раз машина…» Больше они к этому не возвращались. Приезжал он с тех пор редко, по делу и ненадолго.
Отказать теперь было нельзя. Не потому, что мать его вырастила, хотя и поэтому тоже. А потому, что тогда, когда было надо, он единственный не пришёл.
— Ладно, — сказал Игорь.
Он встал, пошёл в кладовку и вытащил свой большой инструментальный ящик, тяжёлый, зелёный, с откидными лотками. Отнёс его в комнату и поставил у шкафа. Потом вернулся, закрыл кладовку на два оборота и сунул ключ в карман.
— Кладовку-то зачем? — изумилась Таня.
— Там мои деньги лежат, а не варенье. Запчастей на полсотни тысяч.
— Игорь! Твоя мама на твои запчасти не позарится!
— Я знаю. — Он помолчал. — Хорошо. А кормить её чем? У неё же диета, ей солёного нельзя, жареного нельзя.
— Она сама, — махнула рукой Таня.
— Вот именно, — сказал Игорь и пошёл спать.
Таня ещё посидела над нетронутыми макаронами. Его «вот именно» она поняла правильно: мать сама полезет в духовку, наклонится, а виноват будет он.
Утром Игорь встал в шесть, чтобы уйти до того, как в доме начнётся жизнь, и в коридоре чуть не налетел на мать.
Он ждал всякого. Что она будет лежать и слабым голосом просить воды. Что будет плакать. Что с порога начнёт командовать, как тридцать лет командовала в школе, где была завхозом и где её побаивался даже директор. «Галина Петровна сказала» в той школе весило больше, чем «министерство постановило».
А в коридоре стояла пожилая отёкшая женщина в очках с тёмным стеклом с одной стороны, в старом байковом халате, и смотрела на две клетчатые сумки у ног.
— Доброе утро, сынок, — сказала она. — Куда поставить, чтобы не мешало?
Он растерялся.
— Мам, ты что, их поднимала?
— Ничего я не поднимала. Колька вчера утром из дома привёз на своей машине, прямо к больнице, и в такси загрузил. От такси до лифта несла Таня. Я только смотрела. Не гляди на меня так, я врача слушаюсь.
Игорь присел и расстегнул одну сумку. Он думал, там вещи, халаты, тапки. А там была еда. Пирог с капустой, завёрнутый в полотенце. Котлеты в контейнерах, подписанные маркером: «пар», «пар», «Игорю можно жареные». Творожная запеканка. Банки с огурцами, с лечо, с вишнёвым компотом.
— Когда ты успела?
— Три дня до операции крутила. Всё заморозила, Колька из морозилки достал и привёз. По дороге оттаяло, так что надо съесть. Мне самой у плиты стоять нельзя, я понимаю. Вот и наготовила, чтобы никого не дёргать.
Из комнаты вышла Таня, зевая.
— Мам, давайте вы в большую комнату, на диван, а мы с Игорем на кухне, на матрасе…
Игорь внутренне охнул. Матрас, три часа ночи, сдувается.
— Никакой большой комнаты, — отрезала Галина Петровна. — У вас работа, у вас ребёнок. Я в детскую, на раскладушку. Раскладушка ведь у вас есть? Поля пусть на свою кровать возвращается, мы с ней поладим. Мне бы угол, и всё.
И добавила, глядя почему-то на сына:
— Я на неделю. Не больше. Только до второго осмотра.
Игорь кивнул, обулся и ушёл. На лестнице поймал себя на том, что жуёт кусок пирога, который сунул в карман, пока Таня не видела. Капустный, на кефире, с тонкой корочкой. Такой пекли только у них дома и больше нигде. Он доел его к первому этажу и почему-то расстроился.
А вечером на спинке стула в коридоре висела его рабочая куртка. Та самая, с масляным пятном на рукаве и прожжённым карманом, которую он позавчера сунул в пакет и поставил у двери, чтобы вынести на мусорку. Куртка была выстирана, пятно почти сошло, карман аккуратно заштопан изнутри.
— Мам, я же её выбросил.
— Не успел. Пакет у двери стоял, Поля мне достала, сама я не наклонялась. В машинку засовывала тоже Поля. А зашивать я и одним глазом могу. Хорошая куртка, чего ей пропадать.
Поля гордо стояла рядом, будто лично кроила эту куртку.
— Пап, я ещё и порошок насыпала!
Неделя прошла. Второй осмотр мать прошла хорошо, врач её похвалил: «Вы у нас образцовая, всем бы так капать». В пятницу вечером в коридоре стояла собранная сумка, одна, лёгкая. За остальным, сказала мать, потом Колька заедет.
И тут Поля поняла, что происходит.
Она вцепилась бабушке в халат, потом в шею, потом обхватила её ногами, как обезьянка, и завыла. Не заплакала, а именно завыла, на весь подъезд, с переливами, с икотой, с «не пущу-у-у!». Через минуту по батарее застучала соседка снизу, Зинаида Павловна, которая уже год воевала с их семьёй то из-за топота, то из-за фургона под её окнами.
— Поленька, ну что ты, я же рядом, я через месяц приеду, — уговаривала Галина Петровна, осторожно держа голову прямо, чтобы не наклоняться.
— Не прие-е-едешь! Все так говорят!
Игорь стоял в дверях комнаты и честно не знал, что сказать. Дочь ему было жалко. И ещё очень хотелось вечером полежать на диване.
И тут Таня, не мать, а именно Таня, сказала:
— Мам, а оставайтесь до осени. Правда. Куда вы поедете, у вас там огород, а вам наклоняться ещё три недели нельзя. А тут Поля.
— Мы договаривались, — сказал Игорь.
Сказал и сам услышал, как глупо это прозвучало. Договаривались, а с кем? Про неделю мать сказала сама, в коридоре. Про «до осени» Таня решила только что, при нём. А он ни в первый, ни во второй раз ни о чём не договаривался. Опять всё решилось без него. Только теперь даже обидеться было не на кого: не на шестилетку же, которая висит на бабушке, как на спасательном круге.
Мать посмотрела на него долго, одним видимым глазом.
— Игорь скажет, и я уеду, — тихо сказала она.
Батарея снова загрохотала. Поля набрала воздуха для второго захода.
Игорь ничего не сказал. Взял ключи и пошёл вниз, посидеть в фургоне. Собачка на торпеде кивнула ему в темноте.
Когда он вернулся через полчаса, сумка была разобрана.
Дальше началось странное.
В понедельник утром он сел в фургон и увидел на пассажирском сиденье термос. Старый, с облупленной крышкой, ещё Сергея Иваныча: мать, оказывается, привезла его с собой. Внутри был кофе с молоком и одной ложкой сахара, ровно так, как он пьёт. Он не просил. Он даже никогда не говорил, как пьёт, но мать, видимо, за неделю разглядела.
— Мам, ты что, в фургон лазила? — спросил он вечером, стараясь, чтобы звучало строго.
— Я ключи тебе обратно в куртку положила, ты и не заметил, — невозмутимо ответила она. — Ничего я там не трогала. Только Поле велела коробку с железками в угол задвинуть, а то она у тебя по полу каталась.
Это была коробка с ТЭНами, которую он десять лет возил за сиденьем и десять лет ловил на поворотах.
Через неделю он открыл свой зелёный ящик, который так и стоял у шкафа, и замер. Крепёж, который жил в нижнем лотке одной кучей, «чтобы на глаз», был разложен по баночкам из-под майонеза и сметаны. Саморезы по длине, шайбы по диаметру, дюбели отдельно. На каждой крышке была наклейка, крупно, от руки: «4 × 25», «6 × 40», «шайбы под М8».
— Это кто? — спросил он.
— Мы с Полей, — сообщила мать. — Ей полезно, моторика. А я по размеру проверяла. У меня в школе в мастерской такой же бардак был, пока я трудовика не выдрессировала.
Игорь хотел сказать, что ему так неудобно. Но утром на вызове полез за шайбой и нашёл её за три секунды, а раньше рылся минуту, чертыхался и сбивал пальцы. Вечером он ничего не сказал, но и баночки не высыпал.
Кран на кухне тёк полгода. Игорь чинил по четыре чужих крана в день, а свой всё обходил: «в выходные гляну». В одну из суббот он проснулся от тишины. Кран не капал.
— Мам. Кто кран делал?
— Валентин из управляющей компании. Хороший мужик, только по четвергам выпивает, я теперь знаю. Я ему заплатила, не волнуйся.
— Я бы сам сделал!
— Полгода, Игорёша, — ласково сказала мать. — Сапожник без сапог. Я такое в школе тридцать лет видела: учитель физики, а розетка у него в кабинете искрит.
Таня за её спиной закрыла лицо руками, чтобы не рассмеяться.
Поля теперь ходила в садик каждый день. Раньше она через раз «болела»: когда Таня приходила после ночной, а у Игоря с утра вызов, отвести её было просто некому. Воспитательница даже остановила Игоря: «Полина у вас окрепла, я смотрю, ни одного пропуска за месяц!»
А однажды Таня пришла с работы и сказала:
— Меня на дневные перевели. Я сама попросила. Три года не просила, а тут попросила.
— Почему? — спросил Игорь.
— Потому что вечера теперь есть кому закрыть. — Она посмотрела на него очень прямо. — Я три года спала днём, Игорь, когда вы все были дома. Полю я видела по выходным.
Он будто бы этого не знал. Или знал, но не так.
С Зинаидой Павловной вообще вышло как в анекдоте. Через три дня после той батареи мать спустилась к ней на второй этаж с банкой лечо. Что там было, никто не знает. Но через неделю Зинаида Павловна сама звонила им в дверь: «Галочка, я вам клубнички с дачи принесла». А ещё через неделю Игорь, подъезжая вечером к дому, обнаружил под её окнами свободное место. Там стояло пустое ведро: занято.
— Это для вас! — крикнула из окна Зинаида Павловна. — Для фургончика! А то чужие ставят!
Игорь сидел в кабине, смотрел на это ведро и злился. Не на мать, не на Таню и не на соседку, а на себя. Потому что дома стало легче. Он чувствовал это каждый вечер: когда входил и в квартире пахло едой, когда Таня встречала его не серая после ночной смены, а просто уставшая, как все люди. Даже диван теперь был свободен, потому что мать с Полей по вечерам сидели в детской и клеили что-то из картона. И ему было неловко, что ему так хорошо после всего, что он наговорил собачке на светофоре.
Собачка кивала. Она всегда соглашалась.
В июле, в воскресенье, когда Таня была на смене, мать позвала его на кухню. Игорь пил чай из своей кружки, которую теперь каждый раз приходилось выуживать из глубины полки из-за маминых банок.
— Игорь, а ты замечал, что Поля не отзывается, если к ней сзади обращаться?
— Характер, — сказал Игорь. — Вся в меня. Я тоже не отзываюсь, когда мне неохота.
— Нет, — сказала мать. — Не характер. Смотри.
Поля сидела в комнате на ковре спиной к двери и собирала конструктор. Мать встала в дверях и обычным голосом, не шёпотом, спросила:
— Поленька, хочешь мороженое?
Поля даже не шевельнулась. Мать повторила громче. Ничего. Тогда она зашла сбоку, Поля заметила её краем глаза, обернулась и радостно закричала:
— Ба! Чего?
— Ничего, солнышко. Играй.
Мать вернулась на кухню и села.
— Она всё время переспрашивает. «Что?», «Чего?» Ты не слышишь? И телевизор. Я неделю смотрю: каждый раз громче. Сама прибавляет.
Игорь вспомнил. «Поля, сделай тише!» Сколько раз он это кричал за последний год? Двадцать? Пятьдесят? Он кричал, она не реагировала, он думал, что упрямится, и отбирал пульт. А Таня, смеясь, звала её «наша Чевоська», потому что на всё Поля отвечала «чево?». Смешно было. Всем было смешно.
— Мам, да может…
— Может. А может, и нет. Проверим.
И тут включилась Галина Петровна, завхоз с тридцатилетним стажем. Игорь слышал из детской только обрывки разговоров: «Ирочка, здравствуй, это Галина Петровна, помнишь, я твоему Димке в девятом классе…» Через два дня выяснилось, что Ирочкин муж работает ЛОРом в областной детской больнице и ещё оперирует в частной клинике. Через неделю Поля сидела у него в кабинете. Ещё через неделю у них был талон к сурдологу, куда, как шёпотом сказала медсестра в регистратуре, «вообще-то запись на три месяца вперёд».
Игорь стоял в коридоре с номерком в руке и ждал, пока Полю проверят в будке с наушниками. Таня была на смене и звонила каждые пятнадцать минут. Мать сидела рядом на банкетке, прямая, в своих тёмных очках, и держала на коленях Полину курточку.
Потом вышел врач, немолодой, спокойный, с очками на кончике носа.
— Экссудативный отит, с двух сторон, — сказал он так, как говорят о погоде. — За барабанными перепонками давно стоит жидкость, месяцами. Уши при этом не болят, поэтому родители обычно ничего не замечают. Слух снижен прилично, но пока восстановится: ЛОР поставит шунты, жидкость уйдёт. Ещё полгода-год, и я бы с вами разговаривал совсем по-другому.
Игорь кивнул. Потом ещё раз кивнул. Врач ушёл, а он так и стоял с номерком, который был уже не нужен.
Это звучало в его доме каждый день: «чево?», телевизор на всю катушку, «Поля, я кому говорю!». Он по звуку отличает умирающий подшипник в барабане от просто разболтанного. А собственную дочь не услышал.
— Мам, — сказал он хрипло. — Спасибо.
— Не за что, — ответила Галина Петровна. — Я просто сзади сидела, а вы всё спереди.
Шунты поставили через две недели в той самой клинике, быстро, под наркозом. Согласие на операцию подписывала Таня. Прочитав шапку договора, она подняла брови:
— Мам, это же частная.
— Она по ОМС работает, — не моргнув, ответила Галина Петровна. — Ирочкин муж там оперирует, направление из детской есть. Не спрашивайте.
Таня знала, что частные клиники бывают в системе ОМС, и спрашивать не стала.
Через три дня после операции Поля сидела на ковре спиной к двери, и Игорь шёпотом, почти одними губами, позвал:
— Поль.
Она обернулась:
— Чего шепчешь, пап? Я же слышу.
Он вышел на балкон и долго там стоял, хотя курить бросил пять лет назад.
В октябре мать засобиралась.
— Хватит вам меня, — сказала она за ужином. — Глаз хороший, врач отпустил. А у меня хозяйство, дом на зиму закрывать надо: воду слить, яблоки перебрать. Колька один не справится.
— Мам, да ладно, — начала Таня.
— Не ладно. Я на неделю приехала, забыли?
Игорь промолчал. Держался. Промолчал вечером, промолчал утром. Сам отвёз её на автовокзал, сам донёс сумку до автобуса, сам поставил её на подножку и сказал: «Позвони, как доедешь». Мать кивнула, поцеловала Полю, поцеловала Таню, а его просто погладила по плечу, как в детстве, когда он приходил из школы с двойкой.
Автобус тронулся. И Поля побежала за ним.
Она бежала по тротуару вдоль ограды в своей красной курточке, махала обеими руками и кричала «Ба-а-а!». Игорь опомнился не сразу, а потом кинулся следом. Поля добежала до самого поворота, и там автобус свернул. Она остановилась, опустила руки и стояла у бордюра, маленькая, одна.
Игорь догнал её и поднял на руки. Поля уткнулась ему в шею мокрым лицом.
— Она же приедет, пап?
— Приедет, — сказал он и сам не был в этом уверен.
Вечером дома было тихо. Слишком тихо, как в квартире, из которой вывезли мебель. Игорь пошёл на кухню налить чаю и полез на полку за кружкой. Перед ней, как и всё лето, стояли мамины банки: лечо, огурцы, варенье из крыжовника. Он решил вернуть кружку на её законное место, стал снимать банки по одной и за последней увидел конверт.
Обычный почтовый конверт, на котором крупными печатными буквами было написано: «ИГОРЮ. ТАНЕ».
Внутри лежали три бумаги.
Первая была договором на платные медицинские услуги с кассовым чеком из той самой клиники. «Консультация, аудиометрия, тимпанометрия. Шунтирование барабанных перепонок, двустороннее, под общей анестезией». Шестьдесят четыре тысячи восемьсот рублей. Заказчик и плательщик: Коваленко Галина Петровна. Оплата банковской картой. Никакого ОМС не было.
Игорь сел на табуретку. Он знал, откуда эти деньги. Мать много лет откладывала на вклад «на похороны, чтоб никого не напрягать» и говорила об этом каждый раз, чуть ли не с гордостью.
Вторая бумага была листком из тетради в клеточку. Сверху её почерком стояло «Что вам надо сделать в доме до зимы», а дальше крупно, с номерами: «1. Батарея в детской сверху холодная, завоздушена. Валентин из управляющей, по вторникам трезвый. 2. Розетка в ванной, где Таня фен включает, греется. Вызвать электрика, не самому!!! 3. Балконная дверь дует. Купить уплотнитель в хозяйственном на углу, спросить Лиду. 4. На кухне окно заклеить или поменять фурнитуру…» И так до четырнадцатого пункта. Возле каждого стояли телефоны, имена, кое-где цены. Внизу приписка: «Игорёша, ты мастер, я знаю, но ты чужим делаешь, а себе нет. Не обижайся».
Третьей бумагой был рецепт. «Пирог Игорёшкин (капустный, на кефире)». С граммами, со всеми подробностями и с пометкой на полях: «Таня, не бойся, тесто жидкое, так и надо. Я сама сначала пугалась».
Таня зашла на кухню и увидела, как он сидит над этими бумажками.
— Что там?
Он протянул ей чек. Таня прочитала, села напротив и заплакала. Тихо, без звука, как плачут медсёстры после смены.
Пирог Игорь так и не испёк. Даже пробовать не стал: почему-то казалось, что нельзя. А список сделал весь, все четырнадцать пунктов, за две недели. Валентин во вторник действительно пришёл трезвый. Лида в хозяйственном действительно знала, какой уплотнитель нужен. Розетку он всё-таки поменял сам, прости, мам, но электрика потом тоже позвал, проверить. Для порядка.
Прошёл месяц. Однажды вечером Игорь сидел в фургоне у дома. Вызов закончился рано, домой почему-то не хотелось, и он набрал мать. Просто так, не по делу. Раньше он так никогда не звонил.
— Алло, Игорёша? Что-то случилось? — сразу встревожилась она.
— Нет. Ничего. Мам, я… — Он посмотрел на собачку. Собачка кивнула. — Мам. Насчёт Сергея Иваныча. Я тогда не приехал, потому что боялся. Не из-за машины. Машина была нормальная. И деньги были. Я боялся его увидеть. Вот. Больше так не буду.
В трубке долго было тихо. Так долго, что он решил, будто пропала связь.
— Я знаю, сынок, — наконец сказала мать. — И он знал. Он мне в понедельник сказал, ещё говорить мог: «Игорёк испугается, не приедет. Ты его не ругай. Он хороший, он просто мягкий внутри, как я». Я и не ругала.
Попрощавшись, Игорь просидел в фургоне ещё минут двадцать. Потом пошёл домой.
А в декабре был гололёд.
Игорь возвращался с вызова по загородной трассе, и за поворотом навстречу вынесло старую «десятку». Водитель, мальчишка лет двадцати, ездил на летней резине. Он тормозил, но машину уже несло боком. Удар пришёлся в левое крыло, в водительскую сторону. Мальчишка отделался шишкой на лбу и испугом. Фургон остался со смятым боком. А Игорь сломал ногу.
— Перелом голени со смещением, — сказал травматолог так же спокойно, как когда-то сурдолог. — Поставим пластину. Месяца три без нагрузки, потом будем разрабатывать. Ходить будете, бегать тоже, но не сразу.
Три месяца. Игорь лежал в приёмном и считал. Три месяца без вызовов значит без денег. Он самозанятый, больничный ему никто не оплатит: в добровольное страхование он так и не вступил, всё руки не доходили. Инспектор, оформлявший аварию, тоже говорил спокойно: «Виноват второй участник, полис у него есть. Фургон и здоровье пойдут по его ОСАГО. Утраченный заработок тоже возмещают, но только в части, которая больше выплаты по таблице, и справки о доходах придётся собирать. Готовьтесь, это не быстро».
Таня весь вечер просидела с ним в больнице. Полю она оставила у Зинаиды Павловны, та теперь выручала.
Поля сидела у соседки, сидела, слушала, как та охает в прихожей по телефону «Игорь-то, Игорь, в больнице…», а потом подошла и сказала:
— Зинаида Павловна, наберите мне бабушку. Пожалуйста.
Зинаида Павловна нашла в телефоне «Галочку» и протянула трубку.
— Ба, — сказала Поля. — Папа сломался. Мама с ним в больнице. Приезжай.
Её никто не просил. Ни Таня, ни Игорь, ни Зинаида Павловна. Шестилетняя девочка сама решила, кому звонить, когда в доме беда. Как будто это было самое естественное на свете.
Галина Петровна приехала в тот же вечер, последним автобусом, с одной сумкой, которую сама донесла от такси до подъезда: глаз давно зажил, ограничения сняли. Когда Таня вернулась из больницы, Поля спала, а на кухне горел свет.
На следующий день Таня пришла к Игорю в палату, села на край кровати и сказала:
— Я на ночные обратно попросилась. Там доплата. Ничего, прорвёмся. Мама остаётся.
Через неделю Игоря выписали. Таня с соседом Витей с пятого этажа завели его на костылях по ступенькам, и в квартире пахло пирогом. Тем самым, капустным, на кефире.
Он сидел на своём диване с ногой на подушке, пил чай из своей кружки и смотрел, как мать на кухне режет пирог, как Поля таскает куски на тарелке по одному, как Таня собирается на ночную спокойно, а не бегом, потому что вечер есть кому закрыть.
— Мам, — позвал он.
— Что, сынок? — выглянула она.
— Переезжай к нам насовсем. Дом продадим или сдашь Кольке, потом решим. Я за тобой в субботу приеду.
— На чём, на костылях? — засмеялась мать, но как-то неуверенно, отвернулась и сняла очки, будто протереть.
— Таньку за руль посажу, а я буду штурманом. Я знаю, где у меня в фургоне что лежит.
— Фургон у тебя в ремонте.
— Значит, и в ремонте знаю.
Мать ничего не ответила, ушла на кухню, и там что-то долго звякало. Поля шёпотом, для себя, сказала «ура», и все её прекрасно услышали.
Позже, когда мать укладывала Полю, Игорь на костылях добрался до кухни. Таня стояла у холодильника в куртке и собирала себе контейнер на смену.
— Тань, — тихо сказал он. — Я за такую помощь ещё и доплатил бы.
— Она не возьмёт, — ответила Таня.
— Я знаю. Потому тебе и говорю.
Таня улыбнулась, поцеловала его в небритую щёку и ушла на ночную. Игорь постоял у холодильника, потом сполоснул свою кружку и поставил её на полку, в самую глубину, за мамины банки, где она прожила всё лето.
Переставлять он ничего не стал.
Зять определил в пансионат