— Да своя, Люсенька, своя, я ж тебе сто раз говорила, — доносилось из комнаты, пока Лена стягивала ботинки в бабушкиной прихожей. — Весной последний платёж внесла, сама мне звонила, радовалась. Двушка, в Люблине. А сын что, сын в Питере учится, он не помеха…
Лена так и осталась стоять с одним ботинком в руке. Продукты она привозила бабушке каждую субботу уже лет пять. Обычно Зинаида Павловна ещё из комнаты кричала: «Леночка, это ты?» А сегодня так увлеклась, что не услышала ни двери, ни шуршания пакетов.
— Бабуль, а с кем это ты мою квартиру обсуждаешь? — громко спросила Лена, проходя на кухню.
— Ой, Люся, Лена пришла, я тебе перезвоню, — засуетилась бабушка. Трубку она положила с видом школьницы, которую поймали со шпаргалкой. — Ничего мы не обсуждаем. Люся спросила, как у тебя дела, я и рассказала. Что, бабушке уже и внучкой похвастаться нельзя?
— Хвастайся на здоровье. Только зачем Людмиле Аркадьевне знать, когда я последний платёж внесла?
— К слову пришлось, — отмахнулась Зинаида Павловна и полезла в пакет проверять, не забыла ли внучка творог.
Людмилу Аркадьевну Лена знала больше по рассказам. В молодости бабушка с Люсей жили в одной коммуналке на Таганке и делили очередь в ванную. Потом Люся вышла замуж в Рязань. С тех пор подруги созванивались по воскресеньям и говорили так долго, что у бабушки потом краснело ухо.
Лена с детства слышала про Люсины огурцы и про Люсиного мужа, ушедшего к лаборантке. Ещё больше она слышала про Стасика — позднего, единственного и, по словам матери, золотого. Самого Стасика она видела один раз, лет тридцать назад. Пухлый мальчик в панамке съел у бабушки целую миску клубники и плакал, что больше нет.
— Леночка, тут дело такое, — начала бабушка, когда творог нашёлся. — У Люси беда. Стасик без работы остался, мебельная фабрика у них закрылась. Он в Москву едет работу искать. Ему буквально на день сумки оставить, пока у товарища не устроится.
— А я тут при чём?
— Так у меня однушка, сама видишь. Да и неудобно: мужчина чужой, а я старая. А у тебя двушка, ты одна, Кирилл в Питере.
— Бабуль, ему сорок лет. На любом вокзале камера хранения есть.
— Ну что ты как неродная, — обиделась бабушка. — Люся нам в девяносто втором году мешок сахара передала, когда в магазинах шаром покати было. Я такое не забываю.
— Мне в девяносто втором девять лет было, — улыбнулась Лена. — Значит, я этот сахар тоже ела. Ладно, пусть привозит свои сумки. Но только на день.
— На день, на день, — обрадовалась бабушка и сразу потянулась к телефону.
На лестнице Лена столкнулась с Тамарой Ивановной с пятого этажа. Та три года как овдовела и при каждой встрече жаловалась, что одной в трёх комнатах гулко.
— Лен, а ты, говорят, теперь богатая невеста, — подмигнула соседка. — Зинаида Павловна весь подъезд оповестила.
Квартира досталась Лене недёшево. После развода они с восьмилетним Кириллом год мыкались по съёмным углам. Потом Лена собрала первый взнос и взяла ипотеку на двушку в Люблине. Дальше были одиннадцать лет подработок, досрочных платежей и отпусков с тяпкой на родительском огороде.
В марте из банка пришло письмо о полном погашении. Лена купила торт, съела половину прямо из коробки и позвонила бабушке. Теперь выходило, что эту новость знали и в Рязани, и на пятом этаже.
Дома она по привычке тронула запасной ключ на крючке у двери. Брелок, синюю рыбку, Кирилл выбирал ещё в шестом классе, и ключ висел здесь, дожидаясь его приездов.
В понедельник в восемь вечера в дверь позвонили. На пороге стоял крупный мужчина с животиком, в куртке нараспашку, и улыбался так, будто пришёл к себе домой.
— Здравствуйте, я Стас. Мама сказала, вы в курсе.
— В курсе, проходи, — посторонилась Лена. — А сумки где?
— Сейчас всё будет, — пообещал Стас и начал таскать вещи от лифта.
Лена сначала считала, потом сбилась. Сначала появились два больших чемодана на колёсиках и спортивная сумка. Следом приехали коробка с монитором, перемотанная скотчем, и пакет с обувью. Потом подушка в наволочке с медвежатами. Последним Стас втащил мешок картошки килограммов на двадцать.
— Это мама вам передала, — торжественно сообщил он, похлопав мешок. — Своя, с огорода. Чтобы вы на рынке не тратились.
— Спасибо, конечно. А подушка зачем, если ты на день?
— Я на чужих не сплю, у меня шея потом болит, — объяснил Стас и достал из пакета тапочки. — А это чтобы вам пол не пачкать. Зимнее мама потом с автобусом передаст.
— В октябре? Ты же на день приехал.
— Ну, мало ли, — пожал плечами Стас.
Лена решила, что в Рязани своё представление о слове «день», и поставила чайник. Выпроваживать голодного человека на другой конец Москвы было неловко. К тому же бабушка звонила днём и отдельно просила «хоть чаем напоить».
Стас ел бутерброды с большим аппетитом. Между делом он интересовался всем подряд, вежливо, с улыбкой.
— А ремонт у вас от застройщика или сами делали?
— Сама, лет восемь назад.
— Хороший ремонт. А квартира ваша или снимаете?
— Моя собственная.
— А ипотека была?
— Была, выплатила весной.
— Молодец какая, — искренне восхитился Стас и взял третий бутерброд. — А сын у вас здесь прописан?
— Здесь. А что?
— Да так, у нас в Рязани с этим попроще, — неопределённо ответил он. — А соседи нормальные, не скандальные? А управляющая компания строгая? Вот если кто-то у вас поживёт, они проверяют?
— Понятия не имею, у меня никто не жил. А тебе зачем?
— Для общего развития, — смутился Стас и заговорил о погоде.
Лена решила, что человек поддерживает беседу как умеет. В маленьких городах, говорят, все про всех знают и спрашивать не стесняются.
В половине одиннадцатого Стас позвонил товарищу и долго слушал, кивая в трубку.
— Вот незадача. Димон, оказывается, на вахте в Сургуте до декабря, а жена у него строгая, без него не пустит. Лен, можно я одну ночь у вас перекантуюсь? Завтра с утра что-нибудь придумаю.
На улице лил дождь, до метро было двадцать минут пешком. Лена махнула рукой.
— Только одну ночь, Стас, — предупредила она, доставая из шкафа чистое бельё.
— Конечно, конечно, — закивал он, пристраивая на Кирилловом диване свою подушку с медвежатами.
«Завтра с утра» растянулось почти на две недели. На второй день Лене пришлось снять с крючка ключ с синей рыбкой и отдать гостю. Не сидеть же человеку под дверью до вечера.
Каждое утро Стас объявлял, что едет на собеседование. Но чаще он лежал на диване с телефоном и рассылал резюме. Искал он должность руководителя отдела закупок, в офисе, без продаж и не меньше чем на сто пятьдесят тысяч.
— А в Рязани ты кем был? — не выдержала как-то Лена.
— Менеджером по закупкам, — с достоинством ответил Стас. — Но у меня опыт пятнадцать лет. Мама говорит, себя надо ценить.
Лена начисляла зарплату сотне человек и прекрасно знала, кому сколько платят. Она только вздохнула.
Людмила Аркадьевна тоже звонила, теперь уже напрямую Лене.
— Леночка, золотая, спасибо тебе, — ворковала она. — А он ест у тебя? Ты его корми, он у меня скромный. А постелила ты ему где? В комнате у сына? А диван там раскладной? А сын-то когда приезжает? Только на Новый год? Ну и славно, до Нового года времени ещё много.
— Людмила Аркадьевна, он вообще-то на день приезжал.
— Ой, Леночка, ну какой день, в Москве за день ничего не делается. Я женщина простая, скажу как есть: потерпи, он у меня тихий, неприхотливый.
В субботу позвонил по видео Кирилл. Сначала он рассказывал про курсовую, потом замолчал на полуслове.
— Мам, а что у нас в прихожей за чемоданы? И кто там сейчас по коридору в шортах прошёл?
— Это бабушкиной подруги сумки, — вздохнула Лена.
— Сумки в шортах ходят? Мам, ты там замуж вышла, пока я курсовую пишу?
— Типун тебе на язык. Человек работу ищет.
— На моём диване ищет? — засмеялся Кирилл. — Ладно, только пусть мои вещи на полке не трогает.
Были у гостя и странности. Каждый вечер ровно в девять Стас брал мусорный пакет и громко сообщал: «Лена, я мусор вынес!» Возвращаясь, он докладывал об этом, как разведчик с задания. А во вторник он пришёл с букетом жёлтых хризантем и покраснел до ушей.
— Это вам. Просто так.
— Спасибо. А в честь чего?
— Ни в честь чего, — буркнул Стас и ушёл в Кириллову комнату.
В среду всё разъяснилось. Стас собирался в душ и уже из коридора крикнул:
— Лен, будь другом, поставь мой телефон на зарядку! Она в синей сумке, в переднем кармане!
В переднем кармане лежали зарядка, пакет на молнии с носками и сложенный вчетверо тетрадный листок. Почерк Лена узнала сразу. Такими же круглыми буквами Людмила Аркадьевна много лет подписывала бабушке открытки.
«Стасик! 1. С Леной не спорь, она с характером (Зина говорит). 2. Мусор выноси сам, не жди, пока попросит. 3. Про регистрацию спроси через месяц, не раньше, пусть сначала привыкнет. 4. Цветы — хризантемы, розы дорого. 5. Квартира своя, ипотеку выплатила весной, сын в Питере, не помеха. 6. Ешь нормально, не стесняйся. 7. Носки в пакете на молнии. К Новому году вопрос решить».
Лена прочитала два раза. Сначала ей стало смешно, потом она села прямо на чемодан. Теперь было понятно, откуда мусор по вечерам, хризантемы и расспросы про прописку в первый же вечер. Её квартиру, её сына и её мартовский платёж давно обсудили по телефону между Москвой и Рязанью. Потом всё разложили по пунктам и выдали Стасику вместе с носками.
Стас вышел из ванной распаренный, в спортивном костюме, и увидел листок у неё в руках.
— Это что? — спросила Лена.
— Это мама… Она волнуется просто.
— Пятый пункт особенно трогательный. «Сын в Питере, не помеха».
— Лен, ты не обижайся, — забормотал Стас. — Мама как лучше хочет. Говорит, в сорок лет пора семьёй обзаводиться. А ты женщина хорошая, хозяйственная, квартира у тебя светлая.
— Спасибо, про квартиру особенно приятно. Стас, а ты сам-то чего хочешь?
— Я? — удивился он. — Ну… работу нормальную, чтоб не на ногах.
— А жениться на мне хочешь?
— Мама говорит, стерпится — слюбится, — честно ответил Стас.
Лена не знала, плакать ей или смеяться, и на всякий случай рассмеялась.
— Значит, так. До понедельника ты съезжаешь, и ни днём позже.
— Так в субботу у бабы Зины юбилей, мама приедет, — оживился Стас. — Она меня потом и заберёт, куда я один с картошкой? А там все вместе и решим.
— Решать тут нечего, — отрезала Лена. Листок она сложила вчетверо и убрала к себе в сумку.
Вечером она позвонила бабушке. Зинаида Павловна сначала уверяла, что ничего не знала. Потом оказалось, что знала, но не всё. А потом она расплакалась.
— Ну что такого, Леночка? Люся сказала: а вдруг сложится? Ты одна, он один. Мне помирать скоро, хочу видеть, что ты пристроена.
— Бабуль, я пристроена. В Люблине, на пятом этаже. Одиннадцать лет пристраивалась.
В четверг Лена с утра заглянула к юристу их компании Ирине Сергеевне.
— Если я ему временную регистрацию сделаю, потом сниму без проблем?
— Снять можно в любой момент, по вашему заявлению, — ответила та, не отрываясь от бумаг. — А дальше вопрос, уйдёт ли он сам.
— А если не уйдёт?
— Тогда выселять через суд. Месяца три-четыре, если повезёт. Вам это зачем, Елена Викторовна?
— Для общего развития, — сказала Лена и сама себе усмехнулась.
Бабушкины восемьдесят пять отмечали у Лениных родителей в Балашихе. Мама с пятницы не отходила от плиты. На столе стояли оливье, селёдка под шубой, курица с картошкой и мясо по-французски. На холодильнике дожидался своего часа «Наполеон». Пришли дядя Коля с тётей Светой. Папа надел праздничную рубашку и весь вечер её одёргивал.
Людмила Аркадьевна приехала из Рязани накануне и ночевала у бабушки. Она оказалась маленькой, быстрой, с аккуратно уложенными волосами и брошкой-стрекозой на кофте. Бабушке подарила пуховый платок. Лену расцеловала в обе щеки и сказала, что та похудела и ей это идёт. Стас сел рядом с Леной — видимо, так было задумано — и сразу положил себе курицы.
Первые полчаса всё шло прилично. Дядя Коля поздравлял, мама подкладывала салаты, бабушка в новой блузке сияла. Потом Людмила Аркадьевна попросила слова. Она не вставала и не повышала голоса. Говорила спокойно, как о деле решённом, держа вилку над полной тарелкой.
— Зиночка, дорогая, здоровья тебе и долгих лет. А раз уж все свои собрались, скажу, чтобы потом разговоров не было. Стасик пока у Леночки поживёт, мы с Зиной всё обсудили. Ключ у него уже есть, так что, считай, живёт. Регистрацию ему временную сделаем, без неё в Москве на нормальную работу не берут. А там, глядишь, и распишутся. Чего квартире пустовать, а Лене одной куковать?
За столом стало тихо. Дядя Коля внимательно изучал селёдку под шубой. Тётя Света передавала хлеб, хотя никто не просил. Папа разглядывал кувшин с морсом. Бабушка теребила бахрому нового платка.
— Люда, ну это пусть молодые сами решают, — неуверенно сказала мама.
«Молодым» было сорок три и сорок. Лена отложила вилку.
— Людмила Аркадьевна, мы ничего не обсуждали. Стас живёт у меня до понедельника. Никакой регистрации не будет.
— Леночка, ну что ты при людях-то, — мягко укорила гостья. — Зина мне сказала, что ты не против.
— Я сказала, что она подумает, — тихо поправила бабушка.
— Ну вот, подумает, — кивнула Людмила Аркадьевна, как о само собой разумеющемся. — Я в интернете посмотрела: такие двушки в Люблине по четырнадцать миллионов стоят. А она одна в двух комнатах.
Лена достала из сумки тетрадный листок и развернула его над тарелкой.
— Людмила Аркадьевна, вы, наверное, это потеряли. Пункт третий: «Про регистрацию спроси через месяц, не раньше, пусть сначала привыкнет». И пятый: «Сын в Питере, не помеха». А в конце: «К Новому году вопрос решить».
Тётя Света уронила ложку в оливье. Дядя Коля достал из кармана очки и надел, хотя читать ему было нечего. Папа долил морса в полный стакан. Стас продолжал сосредоточенно есть курицу.
— Ну и что? — ничуть не смутилась Людмила Аркадьевна. — Я мать. Я за сына всё записываю, у меня память уже не та. А у Стасика, между прочим, тоже сын! Тёмочка, одиннадцать лет, мой единственный внук. Бывшая алименты с минималки получает, шесть тысяч с копейками, курам на смех. Устроится Стасик в Москве на нормальные деньги — и ребёнку хватит, и на плавание, и на море летом. Тебе что, для ребёнка жалко? Ты ж сама мать.
Все посмотрели на Лену. Ей стало стыдно, хотя стыдиться было нечего, и от этого злость только поднялась. Где-то в Рязани жил мальчик Тёма, которого она в глаза не видела и который ни в чём не был виноват. Теперь им загораживались, как щитом.
— Для Тёмы мне не жалко, — медленно сказала Лена. — Хочет Стас платить больше алиментов — пусть идёт работать. Хоть в Рязани, хоть в Москве, а жить можно в съёмной комнате. В Люблине она тысяч тридцать стоит. А регистрация для работы не нужна. Я людям зарплату начисляю: у половины наших сотрудников она в Твери да в Туле, и все работают.
— Тридцать тысяч чужим людям отдавать? — ахнула гостья. — Когда у родных комната пустует?
— Это мы с вами, значит, родные, — уточнила Лена и вспомнила мешок сахара девяносто второго года.
— Давайте торт, — вскочила мама. — Коля, помоги принести.
Торт ели молча. Людмила Аркадьевна что-то говорила бабушке вполголоса, бабушка кивала, не поднимая глаз. Лена посидела для приличия, поцеловала бабушку и уехала. Стас вернулся в Люблино последней электричкой, тихо прошёл в Кириллову комнату и до утра не показывался.
В воскресенье в обед приехала мама. Она привезла в контейнере кусок «Наполеона» и прошла на кухню. Стаса дома не было, он ушёл «прогуляться». Судя по всему, указание прогуляться он получил заранее.
— Лен, я поговорить. Ты вчера, конечно, при всех… Неудобно вышло. Люда расстроилась.
— А мне удобно было, когда мою квартиру при всех делили?
— Никто ничего не делил, — поморщилась мама. — Ты подумай спокойно. Тебе сорок три, ты не девочка. Кирилл вырастет, женится, уедет совсем. Комната пустует. А мужчина в доме — это всё-таки мужчина, кран починит, сумки донесёт. Тёмочке опять же поможешь. Человеку зацепиться надо, а ты как собака на сене.
Лена слушала и узнавала каждое слово. «Комната пустует», «мужчина в доме», «для ребёнка» — всё это вчера звучало за столом голосом Людмилы Аркадьевны.
— И потом, ты же сама мне говорила, — мама понизила голос. — Помнишь? Когда от Игоря ушла. «Главное — свой угол, чтобы никто и никогда не мог сказать мне: собирай вещи». Вот и у Стаса угла нет. Ты-то знаешь, каково это.
Двенадцать лет назад Лена сидела у мамы на кухне в Балашихе. Кирилл спал в соседней комнате. В прихожей стояли два чемодана, которые бывшая свекровь выставила им на лестничную площадку. Тогда Лена и сказала эти слова, и мама плакала вместе с ней. Теперь эти слова ей вернули, только приложили к Стасику.
— Мам, это Людмила Аркадьевна тебя попросила со мной поговорить?
— Ну попросила, — не стала отпираться мама. — И что? Я сама так думаю. Сделай ты ему хоть временную регистрацию, на полгодика. Это ж не собственность, бумажка.
— Мам, эта бумажка — моя подпись. Я под своей подписью одиннадцать лет банку платила и знаю, сколько она весит. Ирина Сергеевна наша сказала: снять регистрацию можно, а если человек не уйдёт, выселять через суд. У нас всё временное навсегда. У вас во дворе гаражи с восемьдесят девятого года «временные» стоят, их уже три раза перекрашивали.
— Ну ты сравнила…
— И ещё передай Людмиле Аркадьевне, если она на что-то рассчитывает: квартира у меня добрачная. Даже если бы я, не дай бог, за Стаса вышла, ему с неё ни одного метра не положено. Так что зря она старается.
— Ты прямо как прокурор, — обиделась мама.
— Да какой прокурор, мам. Бухгалтер. Я просто считать умею.
Мама посидела, повздыхала, повертела в руках пустой контейнер.
— Ну смотри сама. Только потом не жалуйся, что одна осталась.
— Я не одна, мам, — улыбнулась Лена. — У меня ты есть. Даже когда приезжаешь говорить чужими словами.
Мама махнула рукой, но в прихожей обняла её крепче обычного. Проводив её, Лена пошла в ванную и по дороге перешагнула через мешок рязанской картошки. В своей собственной прихожей ей теперь приходилось смотреть под ноги.
В понедельник Лена пришла с работы, а Людмила Аркадьевна уже сидела у неё на кухне. Стас открыл матери ключом с синей рыбкой и даже чайник поставил.
— Ты не сердись, что без приглашения, — сказала гостья, оглядывая кухню. — Я за вещами. Кухня-то у тебя какая. Девять метров?
— Восемь с половиной, — ответила Лена, разбирая пакет.
— Хорошая кухня. У меня шесть. Сорок восемь лет на шести метрах.
Она разгладила на коленях юбку и посмотрела на Лену без всякой обиды.
— Ты, Лена, не обижайся, я женщина простая, скажу по-простому. Раз у тебя есть — делись. Раз богатая — значит, обязана. Так всегда было, так люди и жили.
— Я не богатая, Людмила Аркадьевна. У меня одна квартира, за которую я одиннадцать лет платила, и сын-студент.
— Не богатая, — усмехнулась гостья. — Своя квартира в Москве, без долгов, работа хорошая, сын в институте. А у меня что?
Она заговорила быстро, явно давно держала эти слова наготове.
— Я Стасика в тридцать восемь лет родила. Одиннадцать лет не получалось, все меня жалели, а тут мальчик. Смеялись ещё: в такие годы рожать, куда тебе. Муж через три года к лаборантке ушёл, к молоденькой. Я в школе на продлёнке работала, вечером полы в поликлинике мыла, по выходным огород. Стасик у меня ни в чём не нуждался. Пуховик ему из Москвы возила, когда в Рязани таких ни у кого не было. Первый компьютер во дворе у него появился.
— Людмила Аркадьевна…
— Дай договорить. У меня самой никогда ничего не было. Зина вот всю жизнь на лучшем месте: муж хороший, Москва, дочка рядом, внучка с квартирой. А у меня Стасик. Сорок лет, а он мне до сих пор звонит спросить, какие носки к брюкам надеть. Я ж не дура, Лена, я понимаю, что сама его таким сделала. Мне семьдесят восемь. Я помру — кто его накормит? Кто ему рубашку погладит? Вот и хотела к хорошему человеку пристроить, пока жива. Разве это грех? Почему одним всё, а моему ничего?
Лена смотрела на маленькую женщину с брошкой-стрекозой. Та не хитрила и не играла. Людмила Аркадьевна искренне считала, что жизнь ей задолжала. А раз жизнь не отдаёт, пусть отдаёт хотя бы Лена.
— Я вас понимаю, Людмила Аркадьевна, правда понимаю, — сказала она. — Только я не место, куда пристраивают. Стаса я к себе не возьму, и регистрации не будет. А помочь по-другому могу. У нас на складе под Домодедово кладовщики нужны, с общежитием. Восемьдесят пять тысяч, график два через два.
— Кладовщиком? — оскорбилась Людмила Аркадьевна. — Стасика? У него высшее образование!
— Мам, а сколько, говорите, там платят? — донеслось из коридора, где Стас заклеивал скотчем коробку с монитором.
— Восемьдесят пять, — громко ответила Лена. — И жильё бесплатное.
— Нормально, — задумчиво протянул Стас.
— Стасик, ты что такое говоришь! — возмутилась мать.
Лена достала из сумки тот самый тетрадный листок с семью пунктами, перевернула и написала на обороте телефон отдела кадров. Стас молча сунул его в передний карман синей сумки, к носкам.
Собирались они долго: два чемодана, спортивная сумка, коробка с монитором, подушка с медвежатами. Людмила Аркадьевна уже в дверях обернулась и показала на мешок.
— Картошку мы заберём. Раз уж так.
Стас крякнул, взвалил мешок на плечо и неловко протянул Лене ключ с синей рыбкой.
— Лен, ты это… не сердись. Хризантемы ещё неделю простоят, они долгие.
В субботу Лена, как обычно, приехала к бабушке с продуктами. Зинаида Павловна встретила её в прихожей и смотрела виновато, как кошка, стащившая со стола котлету.
— Ты на меня сердишься?
— Сержусь, бабуль. Но творог привезла.
Бабушка повеселела и тут же принялась рассказывать новости.
— Стасик-то, представляешь, к вам на склад устроился, под Домодедово. В общежитии живёт, комната на двоих. Люся плачет, говорит, ребёнка в казарму сдали. А сама уже, — бабушка понизила голос, — Тамаре Ивановне с пятого этажа звонила. Ей же одной в трёх комнатах гулко.
— Тамаре Ивановне пятьдесят восемь, — опешила Лена.
— Люся говорит, возраст не главное, — развела руками бабушка. — Главное — трёшка.
Лена смеялась так, что пришлось сесть на стул. Бабушка сначала обижалась, потом засмеялась тоже.
— А сахар-то тот… — сказала она, вытирая глаза. — Я ж правда думала, что мы Люсе должны.
— Бабуль, мы этот мешок сахара за тридцать четыре года раз двадцать отдали, — Лена поцеловала её в макушку. — С процентами.
Вечером позвонил Кирилл.
— Мам, сумки съехали?
— Съехали. И картошку с собой забрали.
— Жалко, я бы картошки поел. Ладно, на Новый год приеду, нажаришь.
Ключ с синей рыбкой Лена повесила обратно на крючок у двери. Висеть ему там теперь до Нового года, до приезда Кирилла.
Ничего не оставалось, кроме как уступить жене