Свекровь
Обеденные перерывы Инна разлюбила внезапно, как бросают старую привычку. Раньше-то ходила в столовую со всеми, а теперь слоняется по квартире, наспех запихивая в рот бутерброд, привезённый из дома. Что поделать — каждая копейка на счету! Они с Серёжей берегли деньги как зеницу ока, мечтая накопить на первый взнос за ипотеку. «Временно, — утешала себя Инна, — всё это временно».
В тот день июльское солнце било сквозь жалюзи с какой-то особенной яростью. У Инны от жары пульсировало в висках. Она последней выскочила из офиса, на ходу захлопнув ящик стола, где сиротливо желтело надкусанное вчерашнее яблоко.
Улица обдала её жаром, словно разверзлась гигантская печь. Асфальт плавился под тонкими подошвами туфель, а пыльные липы безвольно опустили ветви, не давая тени. Инна летела домой, лавируя между редкими прохожими, которые, как и она, мечтали скрыться от зноя.
Серёжа и Инна были женаты почти год. Вернее, как шутила Инна, «официально — десять месяцев, а неофициально — с третьего свидания». Жили они вместе, потом на какое-то время разбегались, а потом снова сошлись, решив, что лучше друг друга всё равно не найдут.
Их съёмная однушка ютилась в панельной многоэтажке на окраине. Узкий подъезд с вечно застревающим лифтом и стенами, которые какие-то умельцы превратили в галерею граффити, отделял их от шумного мира. Сама квартирка — крохотная, с низкими потолками и обоями в мелкий цветочек, выгоревшими от многолетнего солнца. Но они обжили её по-своему: старенький диван, купленный за гроши, прикрыли ярким пледом, на подоконнике наставили горшков с фиалками — Иннино увлечение, — а на стене гордо висела главная роскошь — большая свадебная фотография в простой деревянной рамке.
А причиной того первого расставания была не другая женщина у Серёжи и не Иннино пренебрежение семейными ценностями. Всё оказалось и проще, и сложнее. Звали её причину Василиса Эдуардовна — мать Серёжи, свекровь Инны.
Василиса Эдуардовна — дама внушительных форм и ещё более внушительных амбиций — была свято уверена, что, породив на свет сына, уже этим заслужила медаль и пожизненную ренту. До своих двадцати семи Серёжа жил с ней, и даже мысли не возникало, что пора бы выпорхнуть из-под крылышка.
Если их с Серёжей квартирка напоминала скворечник, то жилище Василисы Эдуардовны было настоящим памятником мещанскому вкусу. Громоздкая «стенка» из тёмного дерева, увенчанная парадом хрустальных ваз и фарфоровых статуэток, занимала всю гостиную. Повсюду — фотографии Серёжи в золочёных рамочках: вот он в три года с мамой, вот в школьной форме с мамой, вот выпускной — и снова с мамой. Тяжёлые бархатные шторы с ламбрекенами, кружевные салфеточки на журнальном столике, диван с горой вышитых подушечек — всё кричало о хозяйке, жаждущей окружить себя вещами, создающими иллюзию богатства и благополучия.
По глубокому убеждению Василисы Эдуардовны, именно Инна была виновницей того, что «Серёженька» прозрел и убежал от родительницы на съёмную квартиру. И этого «предательства» она невестке простить не могла и не собиралась.
Правдами и неправдами — а скорее, последними — Василиса выведала адрес их съёмной квартиры. Инна про себя называла её просто и ёмко: «Васька». И вот, если Серёжа не являлся на еженедельные пирожки с требухой, маменька неизменно заявлялась сама, нагруженная пакетами с «гостинцами».
Инну всегда поражала свекровина «щедрость». Вместо нормального творога — какие-то беловатые комки в жестянке; вместо макарон — дешёвые спиральки, расползающиеся при варке в бесформенное месиво. И всё это добро требовалось тут же принимать с восторгом и слезами благодарности, немедленно ставить на стол, чтобы «Серёженька покушал домашненького».
Эти визиты начинались одинаково: резкий, нетерпеливый звонок в дверь — дзынь-дзынь-дзынь! — словно нарочно выводящий из себя. На пороге вырастала Василиса Эдуардовна, окутанная облаком приторных духов, непременно в тёмно-синем костюме с золотой брошью-петелькой, усыпанной стразами. «На все важные случаи жизни у неё только этот костюм», — язвила про себя Инна. В руках — потрёпанные пакеты, из которых торчали пачки маргарина и увядший лук.
Их крошечная кухонька с облупившимся холодильником и треснувшей плиткой на полу мгновенно превращалась в поле боя, когда Васька начинала хозяйничать. Бесцеремонно выдвигала ящики, заглядывала в шкафчики: «Ой, а почему здесь не протёрто? А соли-то у вас маловато! Серёженька, ты что, голодаешь?» Крохотный стол, едва вмещавший двоих, становился ареной территориальных притязаний, когда свекровь решительно отодвигала Иннину чашку, чтобы водрузить свои продуктовые дары.
Инна наотрез отказалась принимать участие в этих спектаклях.
— Зачем мне, — говорила она мужу, — самостоятельной, работающей женщине, давиться вашими суррогатами? Могу себе позволить купить что захочу. И это будут нормальные продукты, а не «экономка» из сетевого магазина!
Она предложила свести количество визитов свекрови к необходимому минимуму — два раза в год, на дни рождения.
Но такой «драконовский» подход вызвал бурю протеста у Василисы Эдуардовны. Она рыдала на кухне в голос, хваталась за сердце и требовала немедленно вызвать скорую. Когда Серёжа, с лицом, искажённым праведным гневом, потребовал от жены извиниться перед матерью, Инна только плечами пожала:
— Извиняться не за что. А вот собрать вещи — самое время.
В тот день за окном моросил осенний дождь, стекая тонкими струйками по стеклу. Инна кидала в чемодан вещи, как попало: свитера, джинсы, футболки — всё вперемешку, с остервенением. За дверью всхлипывала Василиса Эдуардовна, а Серёжа метался между двумя женщинами, не зная, чью сторону принять.
Врачей не понадобилось — Васька чудесно исцелилась, стоило Инне хлопнуть дверью.
Сергей долго умолял её вернуться. Стоял под окнами с букетами, засыпал сообщениями, ловил у подъезда. И — главное! — дал железное слово, что матери в их отношениях не будет ни видно, ни слышно.
Инна сдалась. Как ни крути, а любила она своего Серёжку.
Полгода было настоящее затишье. Инна, наученная горьким опытом, считала это лишь передышкой перед новой бурей, а Серёжа уверял, что «теперь так будет всегда». Василиса Эдуардовна рыдала где-то в своей квартире, видела сына строго раз в месяц, целовала свадебную фотографию и ни под каким видом не получала ключей от их жилья.
Зима выдалась снежной и морозной. Их крохотная квартирка с окнами на восток казалась особенно уютной в те редкие выходные, когда оба были дома. Солнце, пробиваясь сквозь тонкий тюль, рисовало узоры на выцветших обоях. Старенький обогреватель тихо урчал в углу. На подоконнике, среди Инниных фиалок, появились крошечные кактусы — подарок Серёжи.
— Они напоминают мне тебя, — усмехнулся он. — Такие же колючие снаружи.
— Зато преданные, — парировала Инна, — и выносливые.
Конечно, она догадывалась: если бы взглядом можно было испепелить, от неё давно остался бы лишь дымок. Но Василиса держалась на почтительном расстоянии, и на том — спасибо.
Впрочем, у Инны имелся один козырь, помогавший держать свекровь в узде. Это было её секретное оружие, серебряная пуля против вампирши в обличье Василисы Эдуардовны, туз в рукаве и карта, бьющая любую масть. Имя этому козырю — бабушка Елизавета Марковна.
Бабуля виделась с Васькой всего дважды, но каждый раз свекровь сбегала, поджав хвост. Елизавета Марковна всегда славилась буйным нравом и острым языком. Теперь же, разменяв восьмой десяток, она стала ещё более прямолинейной. А внучку, дочь любимого сына, просто обожала и готова была защищать как львица.
При первой встрече свекрови с бабушкой стоял знойный летний полдень. Василиса Эдуардовна явилась при полном параде: в шёлковом платье кричащего бирюзового цвета, с нитками бус на шее и перстнями на каждом пальце — наряд, абсолютно неуместный для обычного семейного обеда. Елизавета Марковна, напротив, была в простом сером платье, строгом и элегантном, с единственным украшением — старинной камеей на воротнике. Тонкая, с идеально прямой спиной и пронзительным взглядом из-под седых бровей, она воплощала ту интеллигенцию, что пережила все невзгоды века и сохранила достоинство.
Когда Василиса принялась распекать Инну за якобы «нечистые окна», бабушка подкралась к ней сзади и гаркнула басом:
— В моё время словесный понос лечили анальгином и касторкой! Так что дуй в уборную, милочка!
Василиса покраснела, как варёный рак, а остальные прятали улыбки и делали вид, что их одолел внезапный приступ кашля. Ответить было нечем — дородная, краснолицая Васька смотрелась жалко рядом с сухонькой, аристократичной старушкой.
Когда на другой встрече Василиса опять принялась отчитывать Инну за «недостатки в хозяйстве», бабуля отрезала:
— Ну что ты на девку накинулась? Молодая ещё, научится! А ты уже стара, как мамонт замороженный. Тебе только у плиты корячиться и осталось… Да жрать как не в себя!
— Что вылупилась? — подлила масла в огонь Елизавета Марковна. — Не любишь правду? Привыкла сынка тиранить, а теперь невестку достать хочешь? Не выйдет!
Василиса злобно зыркала исподлобья, но все делали вид, будто ничего не замечают.
А Инна рядом с бабушкой чувствовала себя за каменной стеной.
Распахнув дверь квартиры, Инна застыла, будто громом поражённая. В коридоре валялись свекровины тапки, занимая половину пространства; рядом громоздились её сумки. Узкая прихожая, обычно аккуратная, была завалена чужими вещами. В воздухе витал приторный запах духов, от которого Инну мутило. На вешалке, рядом с их куртками, нагло примостилось пальто Василисы — тёмно-коричневое, с потёртым воротником, но с явной претензией на элегантность.
Василиса выплыла из комнаты и с фальшивым радушием протянула руки к невестке:
— Ну что, милочка? Принимай гостью! И кофейку мне завари, я с дороги-то устала…
— А вы тут какими судьбами? — отрезала Инна. — Мы, кажется, всё обсудили на эту тему.
Василиса приняла позу оскорблённого величия:
— Что за тон, деточка? Я, между прочим, не просто так приехала. Жизнь пенсионерки нынче — ох, не сахар! Вот сыночек мой и будет маменьке помогать на старости лет.
Она назидательно подняла палец вверх:
— Он меня содержать обязан по закону! Так что поживу тут у вас. В заботе нуждаюсь, в помощи… Всю жизнь на ногах! А сейчас… — Она трагически вздохнула. — На пенсии уже. Здоровья совсем не осталось…
Инна заглянула на кухню и увидела следы бурной деятельности: на столе — чашка с недопитым чаем и надкусанным печеньем; раковина завалена грязной посудой, хотя утром, уходя на работу, девушка оставила кухню в идеальном порядке. На подоконнике появилась новая фарфоровая статуэтка — пастушка с ягнёнком, в том самом слащавом стиле, который обожала Василиса и ненавидела Инна.
«Ах ты, хитрая бестия!» — мысленно выругалась Инна. Она прекрасно помнила, что свекровь вышла на пенсию меньше года назад, причём по льготному стажу, и была ещё вполне себе бодрой женщиной. А уж энергии в ней — хоть отбавляй! «Наверняка, — догадалась Инна, — Серёжа проболтался ей о том, что мы копим на ипотеку, вот Васька и решила вмешаться».
— Это не ваша квартира! — отрезала Инна. — Собирайтесь и езжайте домой. Сейчас же!
Она прошла в комнату и обнаружила разложенные на диване вещи свекрови. На спинке стула висел тот самый тёмно-синий костюм, на журнальном столике — косметичка. В ванной уже красовались её халат и тапочки. На тумбочке возле кровати — фотография: молодая Василиса с маленьким Серёжей на руках. «Напоминание, кто здесь имеет первоочередное право на мужчину», — поняла Инна.
Свекровь скорчила страдальческую мину:
— Мой сын, — произнесла она с видом королевы, — мой сын знает, что такое уважение к матери! В отличие от некоторых! — Она пронзила невестку взглядом. — Я понимаю, что для тебя я кошмарная женщина, но я сильнее всего этого! Я не поддамся на провокации и оскорбления. Ты мне не указ! — Она победно вскинула подбородок. — Так что ставь кофе, две ложечки сахара не забудь, а то я знаю тебя — память как у рыбки!
— Ах, вот оно как? Ну ладно… — процедила Инна сквозь зубы.
Она прошла на кухню и набрала заветный номер. После минутного весёлого щебетания вернулась к свекрови с лучезарной улыбкой:
— А знаете, Василиса Эдуардовна, я тут подумала… Вы правы! Серёжа обязан вас содержать, вы же его мама родная. — Она деловито кивнула. — Моя мама в содержании не нуждается, а вот бабушку поддержать надо. Так что вам мы купим надувной матрас, а диван не занимайте, ладно? — Инна картинно прищурилась. — Елизавету Марковну вы же наверняка помните? Она так обрадовалась, когда я сказала, что вы к нам переезжаете!
На письменном столе у окна лежали бумаги свекрови — счета, рецепты, газетные вырезки, а рядом — толстая записная книжка, раскрытая на странице, где размашистым почерком были расписаны, похоже, планы на долгосрочное проживание.
Телефон в руке Инны захрипел простуженным голосом:
— А, это ты, помнишь меня, кошка драная? Не дрейфь, всё путём будет! Пообжились, говоришь? Ну-ну! Поучим вместе уму-разуму! Да и жить рядом станем — красота, а?
Василиса Эдуардовна, видимо, имела на этот счёт совершенно иное мнение. Она заметалась по квартире, запихивая в сумки разложенные было вещи.
Конечно, на этом история не закончилась. Сергею пришлось выслушать слезливые причитания матери о том, как её якобы «выставили из дому угрозами и хамством». А Инне — провести с мужем долгий воспитательный разговор, напомнив их договорённости насчёт места его мамы в жизни их семьи.
— Пойми, Серёж, — говорила она, глядя ему в глаза. — Я люблю тебя. Но твоя мать хочет не помочь, а командовать. Не дай ей разрушить то, что у нас есть.
Ну а самой Василисе Эдуардовне пришлось смириться с мыслью, что Инна — не мягкая глина, из которой можно лепить послушную невестку. И что у строптивой девчонки есть надёжный тыл в лице бесстрашной бабули.
Когда через полгода они с Серёжей наконец набрали на первый взнос и переехали в собственную небольшую квартиру, Инна, расставляя цветы на новом подоконнике, улыбнулась солнечному лучу. За спиной раздался щелчок — Серёжа фотографировал её для новой рамки.
— Знаешь, — сказал он, глядя на экран телефона, — когда ты улыбаешься, ты совсем не похожа на кактус.
Инна рассмеялась, не оборачиваясь:
— А на кого похожа?
— На мою любимую жену, — просто ответил он. — Единственную и неповторимую.
Бывшая любовница пришла прогнать жену