— Ты вообще в своём уме, Лена? — сказала Анастасия так спокойно, что сама себе показалась диктором вечерних новостей. — Это моя кухня. Мои шкафы. И, что характерно, мои вещи.
Она стояла в прихожей в пуховике, с пакетом из ближайшего магазина в одной руке и ключами в другой. Пакет сдавленно шуршал — хлеб, яблоки, йогурт, какая-то мелочь, которую берёшь на автомате, потому что “дома надо”. А дома, как выяснилось, уже не “надо”, а “поздно”.
На кухне, спиной к ней, на корточках сидела Елена — сестра Андрея. Сидела так уверенно, будто ей выдали табличку “старшая по подъезду” и печать с гербом. Елена раскладывала кастрюли по коробкам. Именно Настины кастрюли. Именно из Настиного шкафа. И делала это, не торопясь, с хозяйской методичностью.
— Настя, ну не начинай… — протянула Елена, не оборачиваясь, как будто разговаривала с капризным ребёнком. — Мы же всё обсудили.
— Мы? — Анастасия медленно поставила пакет на стул. — Это кто такие “мы”?
Елена наконец повернулась. Лицо у неё было из тех, что умеют изображать одновременно и усталость, и правоту. То есть — “я хорошая, это мир плохой”.
— Я и Кирилл. — Елена махнула рукой куда-то в сторону комнаты, откуда доносилось шуршание и редкие стуки: там кто-то двигал мебель. — Андрей сказал: переезжаем к вам. На время, конечно. Пока не разберёмся.
— “К вам”. — Анастасия повторила слово, будто пробовала на вкус и не могла решить, оно кислое или просто протухло. — А что значит “переезжаем”? Ты сейчас серьёзно?
— Настя, ну ты же взрослый человек. — Елена встала, отряхнула колени и сразу стала на полголовы выше — так бывает, когда человек уверен в своём праве на чужую жизнь. — Кирилл в пригороде школу тянет еле-еле. Мне одной тяжело. Съём — дорого. Ну мы же родня. Андрей сказал, что вы не против.
Анастасия молча сняла шарф. Аккуратно повесила на крючок. Потом посмотрела на коробки. Их было уже три. На одной маркером было выведено “Кухня”. На другой — “Ванная”. На третьей — просто “Настя”.
— Ты подписала коробку моим именем, — тихо сказала Анастасия. — Это прям новый уровень наглости. Поздравляю.
— Это не наглость, — Елена скрестила руки. — Это порядок. Ты же любишь порядок.
— Я люблю порядок там, где я сама его делаю, — сказала Анастасия. — А не там, где меня ставят перед фактом.
Елена вздохнула — очень демонстративно.
— Слушай, Настя, ты всегда была… резкая. Андрей и так на нервах. Он хотел как лучше.
— Он хотел как удобнее, — ответила Анастасия. — И, судя по тому, что ты тут хозяйничаешь, “удобнее” — это когда я молча соглашаюсь.
С кухни донёсся звук, будто кто-то стукнул чем-то металлическим о плиту.
— Кирилл! — крикнула Елена в сторону комнаты. — Осторожно там!
Анастасия почувствовала, как внутри у неё поднимается то самое, знакомое: не истерика — нет, истерики у неё не получались; в их семье истерили другие. У неё поднимался холодный, ровный, упрямый гнев. Такой, который не бросает тарелки, зато потом спокойно меняет замки.
— Где Андрей? — спросила она.
Елена усмехнулась, будто вопрос был детский.
— На работе. Ты же знаешь, у него сейчас проект.
Анастасия достала телефон. Нажала на вызов. Поставила на громкую связь, чтобы не было потом “ты всё придумала”.
Гудки, потом голос Андрея — ленивый, уверенный. Человек, который считает, что всё уже решено.
— Настя, я занят.
— Очень удачно, — сказала Анастасия. — Потому что я тоже занята. У меня тут твоя сестра собирает мои вещи. Это какой пункт вашего семейного плана?
Тишина была недолгой — Андрей явно прикидывал, как повернуть разговор так, чтобы он звучал как “вы обе перегнули”.
— Настя, ну давай без сцен, — сказал он. — Лене тяжело. Ты же понимаешь. Ей реально нужна помощь.
— Помощь — это когда человек спрашивает, — ответила Анастасия. — А не когда он притаскивает коробки и объявляет себя новой хозяйкой моей квартиры.
Елена закатила глаза так выразительно, что Анастасии захотелось дать ей не половником, а дипломом по актёрскому мастерству.
— Настя, — Андрей вздохнул. — Это временно. Ну месяц-два. Пока она найдёт нормальный вариант.
— Месяц-два… — Анастасия посмотрела на коробку “Настя”. — Андрей, ты сейчас слышишь себя? Ты решил, что в нашей двушке появится ещё один взрослый человек и подросток “на месяц-два” без моего согласия?
— Ты же добрая, — сказал Андрей. — Ты же сама всегда говорила, что семья — это важно.
— Я говорила, что у человека должны быть рамки, — медленно сказала Анастасия. — И сейчас мои рамки вы пытаетесь разнести к чёрту.
— Опять эти твои умные слова, — раздражённо бросил Андрей. — Ты всё усложняешь.
Вот тут Анастасия поняла, что у него внутри всегда была одна и та же кнопка: “ты слишком умная”. Он нажимал её, когда хотел, чтобы она почувствовала себя виноватой в собственной адекватности.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай просто. Елена и Кирилл прямо сейчас берут свои коробки и уходят.
— Настя… — Андрей повысил голос. — Ты не можешь так. Я тут вообще-то прописан.
— Прописан, — кивнула Анастасия. — Отлично. Тогда мы всё решим официально. А пока — Елена, пожалуйста, на выход.
Елена подняла подбородок.
— Ты меня выгоняешь? — с вызовом спросила она. — Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как честно, — ответила Анастасия. — В отличие от вашего спектакля.
— Андрей! — Елена почти закричала в трубку. — Ты слышишь? Она меня выгоняет!
— Настя, прекрати, — сказал Андрей уже совсем другим тоном — тем самым, которым он разговаривал, когда хотел подавить. — Ты ведёшь себя, как…
— Как кто? — перебила Анастасия. — Договори. Мне интересно, кем я должна быть в вашем семейном кино. Молчаливой мебелью? Спонсором? Или женщиной, которая будет улыбаться, пока её жильё превращают в коммуналку?
Снова тишина. Елена смотрела на Настю так, будто та сейчас ударит священника.
Из комнаты вышел Кирилл — высокий, нескладный парень, в наушниках на шее. В руках он держал Настин фен.
— Мам, это куда? — спросил он.
Анастасия даже не посмотрела на него. Она смотрела на Елену.
— Ты даже не спросила, можно ли брать мои вещи, — сказала она.
— Да мы не берём, — быстро ответила Елена. — Мы просто… упорядочиваем.
— Кирилл, положи фен на место, — спокойно сказала Анастасия. — Это не твоё.
Парень замер, посмотрел на мать.
— Кирилл, в комнату, — резко сказала Елена. — И не слушай.
Он ушёл, по пути задев коробку. Коробка качнулась, сверху упал пакет с какими-то банками.
— Слушай, Настя, — Елена вдруг сменила тон на сладко-укоризненный. — Ты сейчас просто боишься. Боишься, что придётся делиться. Ты привыкла, что всё под тебя.
— Я привыкла, что моя жизнь принадлежит мне, — ответила Анастасия. — Это не каприз, Лена. Это нормальность.
Елена поджала губы. Потом резко шагнула к телефону и снова заговорила в трубку, но уже так, чтобы Настя слышала:
— Андрей, ты видишь? Она всегда такая. У неё всё “моё”. Она тебя держала на коротком поводке.
Анастасия усмехнулась.
— На коротком поводке? — Она наклонилась ближе к телефону. — Андрей, ты сейчас где? На работе? Или в том месте, где у тебя “проект” и почему-то отключён звук?
Елена дернулась — как будто её ударили не словом, а фактом.
— Настя, ты опять начинаешь, — раздражённо сказал Андрей. — Это вообще не к месту.
— К месту, — ответила Анастасия. — Потому что я внезапно поняла: вы с Леной считаете, что моя квартира — это общий ресурс. Как общий чайник в офисе: кто успел, тот налил.
Она прошла в прихожую, взяла сумку, достала из кармана связку запасных ключей и положила на тумбочку — аккуратно, как кладут доказательство.
— Елена, — сказала она. — Собирай свои вещи. Прямо сейчас.
— Ты не имеешь права! — взвилась Елена. — У тебя муж прописан!
— У меня муж пока ещё в телефоне, — спокойно ответила Анастасия. — А в квартире он будет только тогда, когда научится разговаривать со мной, а не “решать”.
— Ты разбиваешь семью! — закричала Елена.
— Нет, Лена, — устало сказала Анастасия. — Семью разбивают не те, кто говорит “нет”. Семью разбивают те, кто считает чужое своим.
Она открыла дверь. Широко.
— Прошу на выход.
Елена стояла секунду, словно не верила, что кто-то реально способен не прогнуться. Потом резко схватила коробку “Кухня” и потащила к двери, громко стуча каблуками — будто каждое “тук” должно было записаться Насте в совесть.
— Андрей узнает, какая ты, — бросила она на прощание. — Он ещё пожалеет, что связался.
— Пусть пожалеет, — ответила Анастасия. — Я уже пожалела.
Когда дверь захлопнулась, в квартире наступила тишина. Такая, что слышно было, как холодильник гудит и как вода в батарее переговаривается сама с собой, как старушки на лавочке.
Анастасия сняла пуховик. Пошла на кухню. Посмотрела на разбросанные вещи. На банку с сахаром, которую кто-то переставил. На ножи, лежащие не в том ящике. На чужую попытку “упорядочить” её жизнь.
И вдруг рассмеялась — коротко, зло.
— Ну всё, Настя, — сказала она вслух, будто себе в зеркало. — Доигралась. Жила с человеком, которому даже собственное решение нужно согласовать с сестрой.
И добавила — уже тихо:
— Но это, кажется, только первая серия.
Андрей объявился поздно вечером, когда Анастасия уже помыла пол на кухне, переставила всё обратно и сидела с чашкой чая у окна, смотрела на светящиеся окна напротив и думала, как странно устроено: ты годами терпишь мелочи, потому что “да ладно”, а потом одна мелочь складывается в коробку с надписью “Настя”, и у тебя внутри щёлкает.
Звонок в дверь был настойчивый. Не “я пришёл”, а “открывай, я имею право”.
Она открыла не сразу: посмотрела в глазок. Андрей стоял один, без Елены. В руках — пакет из супермаркета. Этот пакет был его универсальным аргументом: “я же с продуктами”.
— Ну? — спросила Анастасия, не приглашая войти.
— Ты устроила цирк, — сказал Андрей с порога. — Лена ревела всю дорогу.
— Пусть купит себе салфетки, — спокойно ответила Анастасия. — А лучше — жильё.
— Ты вообще слышишь себя? — Андрей попытался протиснуться внутрь. — Это моя семья!
Анастасия не сдвинулась. Дверь осталась на той ширине, на которой можно разговаривать, но нельзя захватить пространство.
— Твоя семья — это ты, я и наш договор о том, как мы живём, — сказала она. — И я его не подписывала в редакции “Лена заселяется без спроса”.
Андрей сжал пакет так, что ручки натянулись.
— Настя, ты всё портишь. Мы могли помочь. Нормально. По-человечески.
— По-человечески — это спросить, — ответила она. — Андрей, ты взрослый мужчина. Ты даже не попытался поговорить со мной заранее. Ты просто… решил.
Он сделал шаг назад, посмотрел на неё с тем выражением, которое когда-то казалось “серьёзностью”, а теперь выглядело как детская обида.
— Ты стала какой-то жёсткой, — сказал он.
— Я стала взрослой, — ответила Анастасия. — Наконец-то.
Он вдруг попытался улыбнуться — той улыбкой, которую обычно использовал, когда хотел, чтобы всё вернулось “как раньше”.
— Ладно. Я погорячился. Лена переночует у подруги. Завтра… завтра поговорим.
— Нет, — сказала Анастасия.
— Что “нет”?
— Нет “завтра”. Нет “поговорим”. Ты уже всё сказал. Ты показал, как это работает: сначала я узнаю о решениях, потом меня уговаривают не “устраивать сцены”.
Андрей резко помрачнел.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Я прошу тебя уйти, — спокойно сказала она. — Сегодня.
— Я прописан! — снова вскинулся он, как будто это слово было заклинанием.
— А я собственник, — ответила Анастасия. — И я устала спорить с человеком, который считает штамп в паспорте входным билетом в мою жизнь.
Он стоял, тяжело дыша. Потом бросил:
— Ты пожалеешь. Ты одна не справишься.
Анастасия улыбнулась — тонко, почти вежливо.
— Андрей, я одна справлялась, когда мы были вдвоём.
Она закрыла дверь. Не хлопнула — именно закрыла. Как закрывают страницу: без эффекта, но окончательно.
В ту ночь она написала юристу — не по большой любви к законам, а потому что взрослость иногда выглядит как переписка с человеком по имени “Игорь Сергеевич”, который отвечает сухо и по делу.
В коридоре мирового суда было душно. Люди сидели на лавках, как в поликлинике, только без плакатов “мойте руки”. Каждая лавка — маленькая жизнь, запакованная в папки. Здесь ругались тихо, плакали беззвучно и говорили “мы же так любили” теми словами, которыми обычно оправдывают глупости.
Анастасия листала ленту новостей в телефоне и не читала. Телефон был щитом: чтобы не смотреть на Андрея.
Андрей сидел напротив и выглядел так, будто его несправедливо вызвали к директору. Рядом — его адвокатша: худая, нервная, с острыми плечами и взглядом, который заранее обвинял всех вокруг в тупости. Она что-то шептала ему, тыкая пальцем в документы.
— Андрей Юрьевич, — прошипела она. — Я же объясняю: квартира оформлена до брака. Платежи по кредиту шли с её счёта. У вас позиция слабая.
— Да я там жил! — зашептал Андрей, быстро, зло. — Я делал ремонт. Я… я вообще там всё!
— “Я вообще там всё” — не формулировка для суда, — холодно ответила адвокатша. — Суд любит цифры и бумагу.
Анастасия не удержалась и сказала — не громко, но так, чтобы услышали:
— Суд вообще любит реальность. Она у нас редкая, но полезная.
Андрей вскинул голову.
— Ты могла бы нормально договориться, — прошипел он. — Ты специально делаешь мне больно.
Анастасия повернулась к нему, спокойно, без театра.
— Андрей, я делаю себе безопасно. Это разные вещи.
Дверь зала открылась. Секретарь вызвала их по фамилиям.
Судья была женщина лет шестидесяти — усталая, но внимательная. Из тех, кто видел сотни “мы же семья” и уже не ведётся.
— Анастасия Сергеевна, — сказала судья, листая бумаги. — Вы настаиваете на признании квартиры вашей личной собственностью?
— Да, — ответила Анастасия. — Квартира куплена до брака. Оформлена на меня. Все платежи по кредиту — с моего счёта. Документы прилагаются.
Судья кивнула.
— Андрей Юрьевич?
Андрей поднялся. Плечи расправил, словно собирался выступать на митинге.
— Я считаю, что это несправедливо! — сказал он. — Я жил там как муж. Я вкладывался. Я делал ремонт, менял сантехнику, таскал…
— Таскали? — уточнила судья.
Адвокатша наклонилась к Андрею, быстро прошептала, но он уже разогнался:
— Да! Всё! Я не чужой человек!
Судья посмотрела на него долго.
— Вы не чужой человек в браке, — сказала она. — Но право собственности определяется не ощущениями. А документами.
Адвокатша кашлянула, вмешалась:
— Ваша честь, мы просим учесть, что ответчик проживал в квартире длительное время, принимал участие…
— Участие в бытовой жизни семьи не равно приобретению права собственности, — перебила судья ровно. — Это базовые вещи.
Суд длился не очень долго. Всё было ясно: квартира — личная. Андрей — прописан, но это не даёт ему права распоряжаться. И уж точно не даёт права заселять туда третьих лиц без согласия собственника.
Когда решение огласили, Андрей побледнел. Анастасия почувствовала не радость — облегчение. Как будто с плеч сняли чужой рюкзак, который она почему-то тащила годами.
На лестнице Андрей догнал её и схватил за рукав — привычным жестом, которым когда-то притягивал к себе в толпе.
— Настя, подожди. — Голос у него стал другим: мягким, почти жалким. — Мы же не враги. Я… я правда тебя любил.
— Любить — это не значит распоряжаться, — устало ответила Анастасия.
— Я ошибся. Я запутался. Лена давила. Она всегда… ты знаешь.
— Я знаю, — сказала Настя. — Лена всегда “знает, как лучше”. И ты всегда слушаешь.
— Я могу всё исправить, — сказал Андрей быстро. — Я хочу начать заново. Без Лены. Без этих глупостей. Я вернусь, мы поговорим, всё будет нормально.
Она посмотрела на него и вдруг ясно увидела: он не про “нормально”. Он про “как раньше”: когда она тянет, а он плывёт.
— У тебя было “заново”, — сказала она. — И даже с повтором. Но ты выбрал удобство.
— Ты что, совсем меня вычеркнешь? — в голосе у него появилась злость. — Так просто?
Анастасия чуть наклонила голову.
— Не “так просто”. Просто — это было вам, когда вы решили за меня.
Он стоял, сжимая руки. Потом процедил:
— Ты ещё пожалеешь.
— Андрей, — спокойно ответила она. — Я уже пожалела. И закрыла эту тему.
Вечером она вернулась домой и впервые за долгое время почувствовала, что квартира — действительно её. Не по документам, а по ощущению.
Она включила музыку. Поставила чайник. Открыла окно — впустила февральский воздух с запахом мокрого асфальта и выхлопа. Смешно, но даже этот запах был приятнее, чем запах чужой правоты в её кухне.
И всё же в голове крутилась одна вещь — мелкая, противная, как песок в ботинке: зачем Андрей всё это сделал? Почему так уверенно? Потому что считал: она проглотит?
Она вспомнила ту фразу Елены: “Андрей сказал, что вы не против”.
То есть он даже не видел потребности спросить. Он заранее назначил её согласной. Как назначают удобной.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно мягко. Не ударный “открывай”, а осторожный “можно?”. Она подошла, посмотрела в глазок — и у неё внутри что-то щёлкнуло, но уже иначе.
На пороге стоял мужчина лет сорока. Хорошее пальто, аккуратная стрижка, улыбка — та самая, которая когда-то казалась обещанием будущего. В руках — букет. Не огромный, не “чтобы впечатлить”, а простой, человеческий.
— Настя? — спросил он, будто не был уверен, что она реальная.
Она открыла дверь.
— Стас? — сказала она и сама удивилась, что имя вылетело так легко, будто он уходил вчера, а не… сколько там? Двадцать лет?
— Привет, — сказал Стас. — Я в городе по делам. Узнал адрес… не спрашивай как. Я просто… хотел увидеть тебя.
Анастасия смотрела на него и чувствовала странное: не радость и не дрожь. Скорее — любопытство. Как если бы старую песню включили случайно, и ты вдруг понимаешь, что помнишь слова.
— Ты вовремя, — сказала она. — У меня как раз сегодня день встречи с сюжетом.
— Не понял, — улыбнулся Стас.
— Потом, — сказала она. — Проходи? Или ты из тех, кто любит стоять на пороге с драмой?
Он засмеялся.
— Я уже давно не люблю драму. У меня, знаешь ли, работа, налоги, ипотека…
— У меня тоже, — сказала Анастасия. — Только без романтики.
Он протянул букет.
— Это тебе.
Она взяла. Поставила на тумбочку.
— Чай будешь? — спросила она. — Или ты теперь пьёшь только кофе, потому что “дела”?
— Чай, — сказал Стас. — Я не настолько испортился.
Они прошли на кухню. Стас сел, огляделся, как человек, который не хочет быть лишним.
— Ты… тут живёшь одна? — спросил он осторожно.
Анастасия усмехнулась.
— Сегодня — да.
— А обычно?
Она посмотрела на чайник, будто он мог подсказать ответ.
— Обычно у меня тут пытались жить слишком многие, — сказала она. — Но я начала лечиться от этого.
Стас поднял бровь, но не стал расспрашивать. И это было приятно: не лезет, не выжимает эмоции.
Они говорили — сначала осторожно. Про работу, про город, про то, как смешно меняются районы: здесь была “промка”, теперь кофейни и “жильё комфорт”. Про то, что все вдруг стали произносить слова “комфорт” и “сервис” так, будто они лично это изобрели.
Анастасия поймала себя на мысли: со Стасом легко. Не потому, что он “идеальный”. А потому, что он не пытается решать за неё.
И именно в этот момент раздался второй звонок.
Громкий. Уверенный.
— Ты ждёшь кого-то? — спросил Стас.
— Судьбу, — ответила Анастасия. — Но она обычно без звонка.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок — и у неё даже не дрогнуло лицо. Просто стало ясно: вечер будет не про чай.
На лестничной площадке стоял Андрей. В руках — бутылка вина. Улыбка натянутая. Вид у него был такой, будто он пришёл “поставить точку”, но на самом деле — вернуть управление.
Анастасия открыла дверь не полностью.
— Чего тебе? — спросила она.
Андрей посмотрел мимо неё, внутрь, и увидел Стаса. Его лицо изменилось так быстро, что можно было бы снимать рекламу: “как меняется настроение мужчины, когда он внезапно не главный”.
— Ага, — сказал Андрей. — Вот оно как.
— Вот оно как — что? — спокойно спросила Анастасия. — Ты пришёл мне рассказать, что я живу? Спасибо, я в курсе.
Андрей поднял бутылку.
— Я пришёл поговорить. По-нормальному. И… оставить это.
— Ты опять всё решил, — сказала Анастасия. — У тебя талант.
Стас подошёл ближе, но не впёрся в разговор — просто встал рядом, как человек, который готов поддержать, но не будет руководить.
— Настя, — сказал Андрей, стараясь говорить ровно. — Нам надо закрыть вопрос.
— Он закрыт, — ответила она. — Суд закрыл. Ты хотел закрыть — так вот, пожалуйста.
— Я не про квартиру, — Андрей посмотрел на неё пристально. — Я про нас.
Анастасия усмехнулась.
— Про “нас” ты вспомнил, когда понял, что не можешь привести в мой дом всех, кого захочешь?
Андрей скривился.
— Не начинай. Я признаю, я был неправ. Я… — он замялся и вдруг сказал почти быстро, словно боялся передумать: — Я с Леной всё решил. Она больше не лезет.
— Поздравляю, — сухо сказала Анастасия. — Ты взрослый.
— Я хочу поставить точку, — продолжил Андрей. — Я не пришёл просить прощения. Я пришёл… сказать, что развод, если ты хочешь, я подпишу без скандала.
— Какой прогресс, — сказала Анастасия. — Ты даже не требуешь, чтобы я поблагодарила.
Стас кашлянул — мягко, но в этом кашле было: “ребята, может, без цирка”.
— Андрей, — сказал Стас спокойно. — Ты видишь, что тут не твоё собрание.
Андрей повернулся к нему.
— А ты кто? — спросил он с ядом.
— Старый знакомый, — ответил Стас. — И гость. В отличие от некоторых.
Андрей усмехнулся криво.
— Старый знакомый на кухне вечером — это мило.
Анастасия подняла руку.
— Стоп, — сказала она. — Вы оба сейчас начнёте меряться тем, кто мне больше подходит. А мне, честно, лень участвовать в этом конкурсе самоуверенности.
Они замолчали. И в этой паузе Анастасия вдруг почувствовала, как усталость подступает к горлу — не слезами, а раздражением. Ей надоело, что мужчины приходят к ней как к пункту выдачи смысла: “скажи, кто прав”, “скажи, кто лучше”, “скажи, кто имеет шанс”.
— Настя, — Андрей заговорил тише. — Я правда хотел по-хорошему.
— Ты хотел по-удобному, — ответила она. — “По-хорошему” — это когда ты спрашиваешь, а не ставишь перед фактом.
— А я? — вдруг спросил Стас. — Я тоже “по-удобному”?
Она посмотрела на него. И это было самое сложное: потому что Стас не делал ей плохо прямо сейчас. Он просто возник — красивым жестом, букетом, прошлым, которое выглядит романтичнее, чем оно было.
— Ты… по-старому, — сказала она честно. — Красиво, но без вопроса. Ты пришёл, потому что хотел увидеть. А хотел ли ты узнать, нужна ли я тебе сейчас, настоящая, а не та, давняя?
Стас открыл рот, потом закрыл. И это молчание было лучшим ответом, чем любые слова.
Андрей усмехнулся:
— Ну вот.
— Не “ну вот”, — сказала Анастасия. — Я не трофей, который вы сейчас будете делить на лестничной клетке.
Она вздохнула. Открыла дверь шире — но не чтобы впустить. А чтобы было ясно: разговор закончился.
— Стас, спасибо за цветы. — Она повернулась к нему. — Я ценю. Правда. Но сегодня я хочу быть одна.
Потом посмотрела на Андрея.
— Андрей, спасибо за то, что наконец понял слово “подпись”. Подпишешь — и живи как хочешь. Только не в моей жизни.
— То есть всё? — спросил Стас, и в его голосе было удивление, будто он рассчитывал на другой жанр.
— Всё, — сказала Анастасия. — Я не обязана выбирать между прошлым и привычкой. Я могу выбрать себя.
Андрей медленно кивнул, поставил бутылку на пол.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ты… стала другой.
— Я стала собой, — ответила она.
Стас взял букетную бумагу с тумбочки — поправил цветы, будто хотел сделать финал красивее. Потом сказал:
— Если захочешь поговорить — у меня номер не менялся.
— У всех номера меняются, — сказала Анастасия. — Вопрос, зачем ты их хранишь.
Она закрыла дверь.
Щелчок замка прозвучал так чётко, будто кто-то ударил палочкой по бокалу: “внимание, жизнь начинается”.
Анастасия вернулась на кухню, выключила чайник, который уже успел вскипеть второй раз. Огляделась. Цветы на тумбочке выглядели немного нелепо — как яркое пятно на строгом костюме. Но пусть стоят. Как напоминание: романтика — это хорошо, когда она не требует расплаты.
Она села на подоконник, подтянула колени, обняла чашку.
Город за окном жил обычной жизнью: кто-то парковался во дворе, кто-то ругался по телефону, кто-то вытряхивал коврик с балкона, потому что “а когда ещё”. В окнах напротив загорались и гасли лампы, как если бы люди по команде распределяли свои маленькие трагедии по расписанию.
Анастасия вдруг подумала: самое смешное, что ей не хотелось ни победы, ни мести. Ей хотелось тишины. Не той, что “обиделась и молчит”, а той, где никто не объясняет тебе, как ты должна жить.
Она сделала глоток чая.
— Ну здравствуй, — сказала она самой себе. — Вот теперь-то мы и познакомимся.
И впервые за долгое время эта фраза не звучала как шутка. Она звучала как план.
– Что ж ты такая неблагодарная, Катерина! – заявила тетя Люба