— Положи… Положи на место, Паша. Это не твое.
— Не мое? — Павел сорвался на крик, швырнув сверток на верстак. — А чье это? Откуда у тебя такие деньги?
Ты годами прибеднялся! Ты жаловался на маленькую пенсию! Я последние пять лет каждый месяц переводил тебе деньги на лекарства и продукты!
Я во всем себе отказывал, чтобы накопить на этот чертов ремонт!
— Это тоже в утиль, — бросил он через плечо, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
Семен Петрович, сидевший на колченогой табуретке в углу, вздрогнул и подался вперед, вцепившись сухими пальцами в колени.
— Куда в утиль? Положи на место, Паша. Это «Сельская жизнь» за восемьдесят пятый год. Там про наш район большая статья была, про председателя…
— Папа, этому председателю уже прогулы на кладбище ставят, — Павел раздраженно мотнул головой, оглядывая заваленную хламом комнату. — Мы договорились: я делаю полный ремонт. Стены, полы, окна. Чтобы ты жил как человек, а не в этом склепе. Чтобы дышать можно было, понимаешь?
— Я и так дышу, — буркнул старик, не сводя глаз с мешка. — И неплохо дышу. А ты пришел и начал все крушить. Зачем обои ободрал? Хорошие же были, с цветочками.
— С грибком они были, а не с цветочками! — Павел сорвался на крик, но тут же взял себя в руки. — Слушай, я трачу свои деньги. Немалые деньги. Я нанял бригаду, они завтра приедут сносить перегородку. Мне нужно, чтобы здесь было пусто. Эти газеты, эти ржавые пассатижи, которые даже гвоздь не держат — все это мусор.
— Это не мусор, это моя жизнь, — тихо сказал Семен Петрович. — Ты так легко все выкидываешь… Словно и меня заодно с этими газетами на помойку вынести хочешь.
— Ну началось, — Павел закатил глаза. — Драматизм на пустом месте. Я хочу, чтобы у тебя была нормальная душевая кабина вместо этой ста.рой лохани. Чтобы крыша не текла. Это называется «забота», папа. Слышал такое слово?
— Забота — это когда спрашивают, — старик поднялся, пошатываясь. — А ты не спрашиваешь. Ты пришел, как захватчик. Ходишь тут, распоряжаешься.
«Это выбросить», «это снести». А меня ты спросил, хочу ли я жить в твоем стерильном аквариуме?
— Я хочу как лучше! — Павел подошел к отцу, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Посмотри на этот дом. Он разваливается. Если я сейчас не вложусь, через два года он просто сложится тебе на голову.
— Так, может, я того и жду? — Семен Петрович горько усмехнулся. — Может, мне в обломках привычнее было бы, чем под твоим надзором?
Ты ведь не ремонт делаешь, Паша. Ты территорию метишь. Хочешь, чтобы здесь все было по-твоему. Чтобы я каждое утро просыпался и помнил: здесь нет ни одной моей вещи, здесь все — твое. Благодетель…
— Ты неблагодарный человек, — Павел отвернулся и пошел к лестнице, ведущей в подвал. — Я вкалываю на двух работах, чтобы оплатить этот «банкет», а в ответ слышу только упреки.
— А я тебя просил вкалывать? — крикнул вслед отец. — Я тебя умолял эти евроремонты затевать? Мне и в старом доме было тепло.
Павел не ответил. Он скрылся в темноте подвала, откуда доносился запах сырости и заброшенности.
Ему нужно было очистить пространство под котельную. Он включил тусклую лампочку и начал отодвигать тяжелые ящики с какими-то деталями от сельхозтехники, которые Семен Петрович хранил последние тридцать лет.
— Хлам, сплошной хлам, — бормотал Павел, волоча по полу ржавую железку.
За очередным стеллажом, заваленным пустыми банками, он наткнулся на странный сверток. Это была старая брезентовая куртка, обмотанная шпагатом. Вес свертка показался ему подозрительным. Павел развязал узлы и охнул.
Внутри, аккуратно уложенные в полиэтиленовые пакеты, лежали пачки денег. Пятитысячные купюры, перетянутые банковскими резинками. И их было много. Очень много.
Павел замер, глядя на это богатство. Он быстро прикинул в уме: здесь было гораздо больше, чем стоил весь запланированный ремонт вместе с материалами и мебелью.
— Что это? — прошептал он, поднимаясь с колен.
Сверху послышались шаги. Семен Петрович, тяжело дыша, спускался в подвал.
— Чего ты там затих? — голос старика дрогнул, когда он увидел сына со свертком в руках.
Павел поднял голову, его лицо исказилось от обиды и ярости.
— Это что такое, папа? — он потряс пачкой купюр. — Что это, я тебя спрашиваю?
Семен Петрович остановился на последней ступеньке, вцепившись в перила. Его лицо стало землистого цвета.
— Положи… Положи на место, Паша. Это не твое.
— Не мое? — Павел сорвался на крик, швырнув сверток на верстак. — А чье это? Откуда у тебя такие деньги?
Ты годами прибеднялся! Ты жаловался на маленькую пенсию! Я последние пять лет каждый месяц переводил тебе деньги на лекарства и продукты! Я во всем себе отказывал, чтобы накопить на этот ремонт!
— Это мои сбережения, — глухо отозвался отец. — Я копил. На черный день.
— На какой черный день?! — Павел шагнул к отцу. — На день твоих похорон? Здесь хватит на то, чтобы похоронить половину области в золотых гробах!
А я, как д…к, брал кредиты, убивался на стройке, экономил на своих детях, чтобы папа не жил в развалюхе!
— Ты не имел права туда лезть! — Семен Петрович вдруг обрел голос и закричал, брызгая слюной. — Это мой подвал! Мой дом! Кто тебе позволил копаться в моих вещах? Ты вор! Ты залез в мой карман!
— Я вор? — Павел задохнулся от возмущения. — Я вор, потому что обнаружил, что мой отец — лжец и скр…яга?
Ты смотрел, как я надрываюсь, как я таскаю эти мешки, как я считаю каждую копейку на цемент…
И ты молчал! Ты позволил мне тратить все до последнего, имея целое состояние под полом!
— Я хотел оставить это вам! Потом! — старик трясся всем телом. — После моей смерти! Чтобы вы не нуждались!
— Врешь ты все! — Павел ударил кулаком по стеллажу, отчего банки зазвенели. — Ты просто жадный старик. Ты копил их ради самого процесса, ради ощущения власти.
Тебе нравилось смотреть, как я перед тобой выслуживаюсь, как стараюсь заслужить твою похвалу этим ремонтом. Тебе было в кайф видеть, как сын «вкалывает», пока ты сидишь на мешке с золотом!
— Да как ты смеешь… — Семен Петрович замахнулся, но рука бессильно упала. — Я жизнь положил, чтобы у вас что-то осталось. А ты пришел и все разрушил.
Ты выкинул мои газеты, ты ободрал мои стены, а теперь ты тянешь руки к моим деньгам! Ты пришел сюда не ремонт делать, ты пришел меня досрочно хоронить, чтобы поскорее вступить в наследство!
— Да подавись ты своим наследством! — Павел схватил куртку с деньгами и швырнул ее к ногам отца.
Купюры веером рассыпались по грязному полу подвала. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты убил все. Все, что я к тебе чувствовал.
Я думал, я помогаю отцу, который нуждается. А я помогал сытому пауку, который сидит в углу и смотрит, как другие мучаются.
— Уходи, — прошипел Семен Петрович, приседая на корточки и судорожно собирая деньги с пола. — Пошел вон из моего дома. Копаешься в чужих карманах… Стервятник!
— Твой дом? — Павел горько усмехнулся, глядя сверху вниз на сгорбленную фигуру отца. — Ну и живи в нем. Живи в своих газетах, в своей плесени и со своими пачками бумаги.
Только не забудь — стен здесь больше нет, они ободраны до кирпича. Полов нет. Воды завтра тоже не будет, я велел перекрыть трубы для замены.
— Я сам справлюсь! — выкрикнул старик, прижимая деньги к груди. — У меня есть на что нанять нормальных людей, а не таких выскочек, как ты!
— Удачи, — бросил Павел. — Только учти: ни один рабочий не будет терпеть твои истерики из-за каждой ржавой гайки. Ты останешься один, папа. Совсем один в этих руинах.
— Проваливай! — Семен Петрович сорвался на визг. — Чтобы я тебя здесь больше не видел!
Павел взлетел по лестнице, не оглядываясь. Он выскочил на веранду, схватил ключи от машины и с силой захлопнул за собой дверь. Старая рама жалобно звякнула стеклом, и на пол посыпалась сухая замазка.
Он сел в машину, вцепившись в руль. Его трясло. Обида жгла горло, не давая дышать.
Перед глазами стояла картина: отец, ползающий по пыльному подвалу и собирающий купюры, которые он прятал годами, пока Павел считал каждый рубль.
— Св…, — выдохнул он в пустоту салона. — Какая же ты с…ь, папа.
Он завел мотор и резко рванул с места, обсыпав гравием аккуратно сложенные у забора штабеля нового кирпича, купленного на его последние сбережения.
В зеркале заднего вида он увидел, как в окне дома мелькнул силуэт старика, но Павел только сильнее нажал на газ.
Павел ехал по трассе, не замечая знаков. В голове крутился один и тот же разговор, тысячи несказанных слов и сотни оправданий, которые теперь не имели смысла.
Он вспомнил, как радовался, когда привез первые рулоны дорогих обоев. Как представлял, что отец наконец-то будет жить в уюте, что они будут сидеть на новой веранде и пить чай.
— Иди…от, — прошептал он себе под нос. — Какой же я был иди..от.
Он достал телефон и набрал номер сестры.
— Алло, Лена? — его голос сорвался. — Все, забудь про ремонт. Я уехал.
— В смысле уехал? Паш, ты чего? Вы опять поругались из-за хлама? — голос Елены звучал устало.
— Нет, Лена. На этот раз не из-за хлама. Ты не поверишь, что наш «бедный» папа прячет в подвале.
Елена осторожно переступила через груду засохшего цемента, сваленную прямо у порога.
Дверь в дом не запиралась — замок был вырван с мясом еще две недели назад, когда Павел в порыве ярости устанавливал новую металлическую коробку, да так и бросил все на полпути.
В прихожей пахло пылью, сырой штукатуркой и чем-то кислым, старческим.
— Папа? Ты здесь? — позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Из глубины дома, где раньше была уютная гостиная, а теперь зияли голые кирпичные стены с висящими клочьями проводки, послышался глухой кашель.
— Чего пришла? — Семен Петрович сидел на старом перевернутом ведре посреди пустой комнаты. На нем была та самая засаленная куртка, в которой он прятал деньги, а на ногах — тяжелые валенки, хотя на улице стоял еще сентябрь.
— Папа, господи… — Елена всплеснула руками, оглядывая разруху. — Как ты тут спишь? Где твоя кровать?
— Там же, где и совесть твоего брата — на помойке, — старик кивнул в сторону окна, затянутого мутной полиэтиленовой пленкой вместо стекла. — Он все вынес. Сказал: «Старье, клоповник». А новое не привез. Вот и живу на ведрах.
— Папа, Павел уехал, потому что вы разругались. Он мне все рассказал про те деньги в подвале. Зачем ты так? Он ведь старался.
— Старался он! — Семен Петрович резко вскочил, едва не повалив ведро. — Копался в моих вещах, как вор! Вынюхивал, сколько у отца за душой осталось!
Ты тоже за этим пришла? Посчитать, сколько старику до погоста осталось и сколько в кубышке лежит?
— Перестань, — Елена подошла ближе, пытаясь взять его за руку, но он отпрянул. — Мне не нужны твои деньги. Я привезла продукты.
И я нашла мастера, он приедет завтра, хотя бы унитаз поставит и воду подключит. Нельзя же так, папа. Ты в туалет в ведро ходишь, как в средневековье!
— Не надо мне твоих мастеров! — закричал старик, и его лицо пошло багровыми пятнами. — Знаю я этих мастеров.
Придут, обворуют, последнее унесут. И ты с ними заодно. Хочешь добренькой казаться на фоне Пашки?
— Я хочу, чтобы ты не умер здесь от холода! — Елена сорвалась на крик. — Посмотри на себя! Ты же похож на тень! Стены голые, отопление обрезано. Паша хотел как лучше, он просто вспылил…
— Вспылил он! — Семен Петрович горько усмехнулся и снова сел. — Он мне в лицо швырнул мои же деньги. Кричал, что я паук.
А я их на что копил? На черный день. Вот он и настал, этот день. И что мне с этими бумажками делать? Стены ими оклеить, чтобы теплее было?
— Так давай наймем нормальную бригаду! — Елена присела перед ним на корточки. — Папа, у тебя же есть деньги. Давай доделаем ремонт.
Я буду за ними следить. Купим обои, поставим котел. Павел перегнул палку, я знаю, но ведь дом-то надо спасать.
— Нет, — отрезал старик. — Никого я в дом не пущу. Вы только и ждете, чтобы я расслабился. Стоит мне отвернуться, вы и подвал зацементируете, и меня в дом престарелых определите.
— Да кто тебя определит? О чем ты говоришь?
— О жизни я говорю, дочка. Вы молодые, вам все надо быстро, все под корень. А у меня в каждой трещине на этих стенах память была. Теперь стен нет. И памяти нет. Живу как в коробке из-под обуви.
— Папа, это просто стены! — Елена начала терять терпение. — Мы сделаем новые, чистые. Тебе будет удобно. Давай я завтра приеду с плиткой, выберем цвет…
— Уходи, Лена, — тихо сказал он. — И продукты свои забери. Я не нищий. У меня сухари есть и чай. А помощи вашей мне не надо.
Она соленая, помощь-то ваша. Сначала кусок дадите, а потом всю жизнь попрекать будете, как Пашка.
— Он не попрекал, он работал! — Елена встала, отряхивая колени. — Он свои выходные здесь проводил, руки в кр..вь сбивал об этот твой «хлам»!
А ты сидел и смотрел, как он мучается, зная, что можешь все оплатить сам. Это честно, по-твоему?
— Честно — это когда сын отца уважает, — Семен Петрович поднял на нее тяжелый взгляд. — А когда сын в отцовском подвале ревизию проводит без спроса — это св..инство.
И ты такая же. Пришла тут, распоряжаешься. Мастеров она нашла… Уходи. Слышишь? Уходи!
Он замахнулся на нее пустой алюминиевой кружкой. Елена отступила к выходу, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Ты с ума сходишь, папа, — прошептала она. — Ты просто сам себя заживо хоронишь в этих руинах.
— Мои руины — что хочу, то и делаю! — выкрикнул он ей вслед.
Прошел месяц. Октябрь выдался непривычно суровым, с первыми заморозками и ледяным дождем. Елена звонила отцу каждый день, но он либо не брал трубку, либо сбрасывал вызов после первых же слов.
Она несколько раз приезжала, привозила обогреватели, но Семен Петрович даже не открывал ей дверь, крича через щель, что ему ничего не нужно.
Павел в это время окончательно закрылся. Он уехал в город, сменил номер телефона и лишь изредка отвечал на сообщения сестры короткими фразами: «Он сам этого хотел» или «Пусть живет как знает».
В середине ноября выпал первый снег. Елена, не выдержав, приехала к отцу без предупреждения. Она надеялась, что холод наконец сломит его упрямство.
Дом встретил ее зловещей тишиной. На крыльце лежал ровный слой снега, по которому не ступала нога человека. Окно, затянутое пленкой, порвалось, и кусок полиэтилена уныло хлопал на ветру.
— Папа! — крикнула она, вбегая в дом.
Внутри было почти так же холодно, как на улице. Вода в стакане на столе превратилась в лед.
Семен Петрович лежал в углу, на куче старого тряпья, которое он, видимо, притащил из сарая. Он был укрыт той самой брезентовой курткой.
— Папа, вставай! — Елена бросилась к нему, коснулась его лба и отпрянула. Кожа была ледяной.
Он был еще жив, но дышал хрипло, с трудом. Его глаза были полуоткрыты, но он никого не узнавал.
— Врача… надо врача… — забормотала она, лихорадочно ища телефон.
Приехавшая скорая помощь только разводила руками.
— Сильное переохлаждение, запущенная пневмония, — сказал врач, заполняя бумаги. — В таком возрасте и в таких условиях… Шансов почти нет.
Почему он жил в разрушенном доме без отопления? У него что, никого нет?
— У него были мы, — горько ответила Елена, глядя на то, как фельдшеры грузят старика на носилки.
Семен Петрович скончался в больнице через три дня, так и не придя в сознание. В кармане его куртки, которую он не выпускал из рук даже в бреду, нашли пачку денег — те самые пятитысячные, которые стали началом конца.
Похороны были тихими и нелепыми. Стоял лютый мороз, земля была твердой как камень, и могильщики долго ругались, прежде чем удалось вырыть яму.
Павел приехал в самый последний момент. Он стоял у края могилы, бледный, с запавшими глазами, и даже не смотрел на сестру.
Когда все закончилось и немногочисленные соседи разошлись, они остались вдвоем у свежего холмика.
— Ну что, доволен? — не выдержала Елена. — Ты его бросил. Ты оставил его в этом склепе.
Павел медленно повернул к ней голову. Его голос звучал глухо, как из бочки.
— Я его бросил? Это он нас бросил, Лена. Он выбрал свои бумажки и свое упрямство вместо нас. Я хотел построить ему дом, а он хотел построить мне тюрьму.
— Ты мог вернуться! Мог просто вставить эти чертовы окна силой!
— Силой? — Павел горько усмехнулся. — Ты пробовала. Он тебя тоже выгнал. Он ненавидел нас за то, что мы видели его слабость.
Он хотел умереть победителем на своей территории. Ну вот, он победил.
— Мы оба виноваты, Паша, — Елена закрыла лицо руками и заплакала. — Мы оба гордые. Один бросил, другая не дожала.
А он там мерз в этой темноте…
— Знаешь, что самое смешное? — Павел посмотрел на заснеженные деревья. — Я вчера заезжал в дом. Там в подвале, за стеллажом, еще один сверток лежал. Он его так и не нашел. Или прятал на совсем «черный» день.
— Заткнись, — прошептала Елена. — Пожалуйста, замолчи…
Дом Семена Петровича так и остался стоять неотремонтированным. Через год крыша окончательно просела под тяжестью снега, а окна заколотили досками.
Павел и Елена больше не общаются: каждый из них винит другого в смерти отца, хотя в глубине души оба знают, что их общая семейная гордость оказалась прочнее кирпичных стен.
Деньги, из-за которых случился скан..дал, ни счастья, ни покоя им не принесли.
Жизнь со свекровью была несладкая