– Мам, посмотри, – сказала моя дочь Света и положила на клеёнку белую полоску. – Две.
Я вытерла руки о фартук и села. Полоски были обе яркие, вторая даже темнее первой.
– Точно?
– Я в аптеке три штуки брала. Все три одинаковые.
Я поднялась, обошла стол и обняла её, а она уткнулась мне в плечо, как в шестом классе, когда у неё в раздевалке украли сменку.
– Паша знает?
– Знает. Он вчера торт притащил, дурак такой.
Мы просидели до вечера. Считали по календарю, выходило на конец сентября, и я достала с полки её распашонки, которые зачем-то хранила все эти годы в наволочке.
– Свет, а в парикмахерской что? До осени доработаешь?
– Мам, я уже Кате сказала, что ухожу. Куда я с животом у кресла стоять.
– Уйдёшь – будешь на минималке сидеть. С работы платили бы по заработку.
Она отставила кружку.
– Ну обязательно ты испортишь.
– Я не порчу. Я спрашиваю.
– Паша зарабатывает, – сказала она.
– Паша на складе на неделю. Позвали – вышел, не позвали – дома сидит.
– Мам.
Вечером я позвонила сестре.
– Галь, ты чего такая довольная? – спросила Валя.
– Светка беременная.
Валя помолчала.
– А жить они на что собираются?
– Разберутся.
– Ты вот тоже разбиралась.
– Помню, – сказала я. – Я всё помню.
Светке было полтора, когда её отец уехал в область на заработки и не вернулся. Мы с ней жили в общежитии, комната с одним окном, титан в конце коридора. Я уходила в столовую в полшестого, а её относила соседке, тёте Мане, прямо в одеяле, за пятнадцать минут до того. В этой столовой я с тех самых пор и стою, у одной плиты.
Но спорить я не стала. В мае они расписались, посидели в кафе на двенадцать человек. Летом я купила кроватку, светлую, с высоким бортиком, и Паша с товарищем собрал её у меня в комнате, потому что в съёмной однушке было не развернуться.
В августе они приехали в воскресенье, и Света ходила по моей квартире и трогала занавески.
– Мам, а ты же поможешь? По выходным.
– По выходным помогу.
– И в среду, – сказала она и засмеялась. – Шучу.
Паша чистил на кухне картошку и в разговор не лез.
Тима родился двадцать четвёртого сентября, ночью. На другой день я стояла под окнами роддома с пакетом, а Света показывала мне в окно свёрток и смеялась. Через три дня их выписали, и я привезла к ним кастрюлю борща и пелёнки, глаженые с двух сторон.
В октябре я спросила у неё про деньги: сколько выйдет пособие, оформила ли она бумаги.
– Мам, всё оформлено, приходит на карту.
– А хватает?
– Ну как всем хватает.
А в конце октября Света позвонила.
– Мам, хозяйка квартиру продаёт. Нам до конца ноября съехать.
– И куда вы?
– Ну куда. К тебе. На два месяца, пока Паша на постоянку не выйдет.
В субботу, восьмого ноября, они приехали с сумками. Тиме было полтора месяца.
Квартира у меня двухкомнатная: моя комната и та, что была Светкина. Их я туда и поселила, а кроватку в тот же вечер перенесли ко мне.
– Мам, у нас окно дует, а у тебя батарея под подоконником, – сказала Света и уже несла бортик.
Я ей и слова не сказала. Ребёнку месяц, какой тут спор.
К третьей ночи я знала дорогу наизусть. От моей кровати до кроватки четыре шага, вторая половица от двери скрипит – её надо переступать. Бутылочку греть под краном, а не в чайнике: чайник щёлкает, и Тима просыпается совсем. Свет не включать, в углу горит ночник от розетки. Качать не на руках стоя, а сидя, потому что через час руки не держат.
Вставала я в пять. Смена с шести, до столовой две остановки, и к восьми должны стоять каши на двести человек.
Через две недели такой жизни я порезала на работе палец. Ничего страшного, в медпункте заклеили, но Тамара Егоровна забрала у меня нож и до конца смены поставила на раздачу.
– Ты спишь вообще? – спросила она.
– Сплю.
– По тебе видно, как ты спишь.
На той неделе я три ночи подряд вставала к Тиме, потому что из их комнаты не доносилось ни звука. Света говорила, что не слышит, а Паша наутро только отводил глаза. В четверг я не выдержала и вышла в коридор, когда он пробирался на кухню за кофе.
– Паш, ты его ночью совсем не слышишь? – спросила я как-то утром в коридоре.
– Слышу, Галина Ивановна. Просто вы уже встали.
И это была чистая правда. Я вставала первой, потому что за двадцать лет у плиты научилась просыпаться раньше будильника.
– Мам, ты его ночью брала? – спросила Света за завтраком в конце ноября.
– Брала.
– А чего меня не разбудила?
– Будила.
Она намазывала хлеб маслом и на меня не смотрела.
– Я его не слышу. Я как убитая сплю, честно.
Паша ел молча и первым вышел из-за стола.
В понедельник, двадцать четвёртого ноября, я пришла со смены и увидела у себя на тумбочке две бутылочки под полотенцем. Готовые, с водой по мерке. Света поставила их с вечера, чтобы мне ночью не бегать на кухню.
Я взяла кроватку за спинку и вынесла в их комнату, к окну.
– Ночь – ваша, – сказала я. – Я в пять встаю.
– Мам, ты чего?
– Ничего. Спать хочу.
Три ночи вставал Паша. Я слышала через стену, как он ходит по коридору и мычит Тиме что-то без слов.
А в пятницу я вернулась со смены, и кроватка снова стояла у меня, у батареи.
– Паше на смену рано, – сказала Света. – Он не высыпается.
– А я высыпаюсь?
– Ты же вечером дома сидишь.
– Я на работе, Света. С шести.
Она пожала плечами.
– Ну потерпи. Два месяца – и съедем.
В понедельник, первого декабря, я отнесла заявление.
– Ты подумай, Галя, – сказала заведующая, Тамара Егоровна. – Ты у этой плиты с девчонок.
– Два месяца, – сказала я. – Дочь одна не тянет.
– Все не тянут. Ты подумай, я заявление в стол положу.
Я отработала две недели и пятнадцатого сдала пропуск. А халат с колпаком принесла домой в пакете и убрала на антресоли – думала, до весны.
Два месяца истекали в январе. А про них никто и не вспомнил.
– Мам, он ночью орал? – спросила Света и зевнула.
Было двадцать минут двенадцатого. Тима к тому времени поел, погулял в коляске на балконе и спал второй сон, а на плите стояла кастрюля с супом.
– Орал. В четыре и в полседьмого.
– Ну ты же встаёшь.
Она взяла со стола сушку. И ушла в ванную, и вода там лилась долго.
В другой день я попросила её погулять с коляской, пока я сварю обед.
– Час, Свет. Просто час.
– Ладно.
Она вернулась через двадцать минут и бросила коляску на площадке у лифта.
– Там минус, он орёт.
– Он орёт, потому что ты его по бордюрам трясёшь.
– Ну сама тогда и гуляй.
В понедельник, двадцать шестого января, я повезла Тиму на осмотр. Света с вечера сказала, что не пойдёт: голова.
Педиатр посмотрел Тиму, взвесил и отправил на прививку. Медсестра в прививочном открыла карту.
– Вы ребёнку кто?
– Бабушка.
– Согласие подписывает мать или отец. Бабушка не может.
– Так я его и мою, и кормлю, и ношу, – сказала я.
– Я верю, – сказала она. – Только подпись нужна законного представителя. Позвоните матери, пусть подъедет, мы до часу.
Я вышла в коридор и позвонила. Гудки. И ещё раз гудки. Через полчаса пришло сообщение: «мам ну перепишись на другой день». Я переписала запись и укачивала Тиму под расписанием кабинетов, пока он не уснул.
Во дворе тётя Шура с четвёртого этажа заглянула в коляску.
– Ох, Галя, вылитая ты.
– Скажете тоже.
– А мамка-то где у нас?
– Мамка тут, – сказала Света сверху. Она стояла на балконе в халате и распахнула раму. – Мама у нас теперь в декрете, ей не привыкать.
И засмеялась. И тётя Шура засмеялась тоже.
Вечером я вымыла посуду, вытерла руки и сказала:
– Завтра в четыре я уеду к Вале. Вернусь в девять.
– Мам, а Тимка?
– Тимка ваш.
– У Паши смена до восьми! – Она встала из-за стола.
– Значит, ты.
Она открыла рот и закрыла.
У Вали я пила чай с вареньем и первый раз за зиму никуда не торопилась. Сестра резала лук и говорила своё: молодые, все через это проходят, потерпи, пока мальчишка не пойдёт ножками.
Вернулась я в девять. Тима лежал в кроватке мокрый до майки, а Паша сидел рядом на моей кровати, в наушниках, и качал кроватку ногой.
– Он орал, – сказал Паша и вынул один наушник. – Мы его качали.
– Кто – мы?
Он посмотрел в пол.
Света пришла в половине десятого, волосы мокрые от снега.
– Я у подруги была, – сказала она, хотя её никто не спрашивал.
Я перепеленала Тиму и понесла греть бутылочку.
– Завтра я тоже уйду, – сказала я из коридора. – И в четверг.
– Ты нас наказываешь, что ли?
– Я живу.
Второго февраля позвонила Тамара Егоровна.
– Галь, Люся уезжает к дочери в Тюмень, увольняется. Место с шестнадцатого марта твоё, если хочешь. Только скажи до пятого, я график на апрель подаю.
– Дайте подумать.
– Думай. Но недолго.
В субботу, четырнадцатого февраля, приехала Пашина мать, Лариса Петровна, из Николаевки. Привезла пелёнки, банку компота и мешок картошки.
Сидели на кухне, Тима спал.
– Галина Ивановна, вы им скажите, пусть ключи наконец возьмут, – сказала она и положила на клеёнку связку на кольце. – Стоит у меня комната пустая, а они тут с вами вчетвером толкутся.
Я поставила чайник и села напротив.
– Какая комната, Лариса Петровна?
– Так вторая моя. У меня квартирантка после Нового года съехала, я Паше десятого января и сказала: забирайте.
– Десятого января, – повторила я.
– Ну да. И потом ещё раз, в конце месяца, звонила. Он говорит: мам, я подумаю.
– А что он думал?
Она посмотрела на меня.
– Галина Ивановна, вы что же, не знали? Он с января в бригаду оформился, с трудовой книжкой. Ездить на машине сорок минут, зато каждый день и деньги в срок. Он мне сам сказал: мам, теперь можно и на своё.
Я подошла к холодильнику. Под магнитом висел листок, я его каждый день видела и ни разу не прочитала. Расписание: вторник, четверг, суббота, с шести до восьми.
– А это что?
– Так автошкола же, – заулыбалась Лариса Петровна. – Светочка молодец у вас. Я ей в декабре на день рождения на права дала, пусть учится, права не пропьёшь.
Паша пришёл в начале восьмого, поставил хлеб на стол и не разулся.
– Паш, ты в бригаде с января?
– С января, Галина Ивановна.
– А почему я узнаю от твоей матери?
Он смотрел в пол.
– Света просила не говорить.
– Почему?
– Сказала: мать узнает, что я на постоянке, – сразу скажет, съезжайте. А ей тут удобнее.
Света пришла в девятом часу, шапка набок.
– Что за собрание?
– Ты по вторникам, четвергам и субботам где?
– На вождении. – Она сняла шапку. – И что теперь?
– Ты мне говорила: у подруги.
– А ты бы что сказала? Ты бы сказала: молодец, учись. А потом бы добавила: а Тимка с кем? И началось бы.
Я взяла со стола связку и положила её на середину клеёнки, между сахарницей и хлебом.
– Комната свободна с января. Паша на постоянке с января. – Я говорила ровно, иначе бы сорвалась. – Шестнадцатого марта я выхожу на работу. Смена с шести. Ночью я вставать не буду, днём меня не будет до четырёх.
– А жить мы на что будем?
– Так же, как жили. Паша работает, тебе пособие приходит на карту. И квартплату я на себе везу с ноября, четверо в двушке. А комната у его матери бесплатная.
– Ты нас выгоняешь?
– Я иду работать, – сказала я.
– Мам, ему пятый месяц!
– Знаю. И он твой.
Они ушли к себе и закрыли дверь. Я поднялась на табуретку, достала с антресолей пакет и вынула халат с колпаком. Пахло стиральным порошком и немного пылью. Я повесила халат на дверь, чтобы разошлись складки, и постояла посреди кухни просто так, ни за чем.
В следующую субботу Валя принесла пирог. С этого пирога всё и полетело.
Двадцать восьмого февраля на моей кухне было тесно: Валя с пирогом, Лариса Петровна, приехавшая за ответом, Паша, Света и я.
– Ну что, надумали? – спросила Лариса Петровна. – Ключи-то у вас так и лежат на серванте.
– Мы в Николаевку не поедем, – сказала Света. – Там автобус два раза в день, а я без прав. И поликлиника одна на три села.
– Я сорок минут езжу, – сказал Паша.
– Ты и езди, – сказала Света.
Валя разрезала пирог и положила каждому.
– Галь, ну куда они с маленьким, – сказала она. – Потерпи до яслей.
– В ясли берут с полутора лет, – сказала я. – Ему в марте только полгода. Мне что, до следующего лета всех троих на себе везти?
– Ну зачем ты так, – сказала Валя.
– А как?
Света отодвинула тарелку.
– Мам, тебе что, тяжело? Ты же его любишь.
– Люблю.
– А я нет!
Она встала. Стул проехал по полу, и за стеной завозился Тима.
– Я его не хотела. Мне все сказали: рожай, все рожают, ты чего. Я и родила. Мне двадцать три года, я его на руки беру, а внутри пусто, понимаешь? Пусто. А у тебя не пусто. Ну и сиди с ним, тебе же в радость!
На кухне стало тихо. Валя положила нож.
– Свет, ты что говоришь-то, – сказала Лариса Петровна.
– Правду говорю. Мама справляется. Она меня одна вытянула и ничего.
Я взяла её тарелку и поставила в раковину.
– Вытянула, – сказала я. – Потому и знаю, чем это кончается. Тебя вытянула, а себя нет.
Лариса Петровна уехала последним автобусом, а Валя ушла в десятом часу и в дверях сказала: не руби, Галь, она девчонка ещё.
Я вымыла посуду и села на табуретку. За стеной работал их телевизор. Я подумала, что за всю зиму ни разу не была ни в парикмахерской, ни у сестры дольше четырёх часов, и что вторую половицу от двери обхожу уже во сне.
На другой день Паша догнал меня у подъезда, когда я выносила мусор.
– Галина Ивановна.
– Ну?
– Я комнату к маю побелю и плиту туда куплю, у матери там одна конфорка. – Он держал ведро и не отдавал. – Вы ей сами скажите, что мы едем. Меня она не слышит.
– А чего это я должна ей говорить?
– Вас она послушает.
– Паш, – сказала я, – ты муж или квартирант?
Он поставил ведро на асфальт и ушёл к машине.
А в ночь на пятое Тима закричал во втором часу и не переставал. Я полежала, послушала и встала. Прошла по коридору и постучала в их дверь.
– Свет.
Открыла она не сразу.
– Мам, ну возьми его, а? – сказала она шёпотом. – У меня в семь вождение, мне через весь город ехать.
– У тебя ребёнок кричит.
– Мам, я очень прошу. Один раз.
И закрыла дверь.
Я качала его до полпятого, сидя.
В четверг, пятого марта, я вернулась из магазина в седьмом часу, с двумя пакетами. Тима лежал в кроватке и смотрел в потолок. А на кухонном столе стояла недопитая кружка, лежали два билета в кино и записка: «Мам, мы до одиннадцати! Тимка поел в шесть. Ты лучшая!» И сердечко нарисовано.
Пакеты я так и оставила на полу. И набрала Тамару Егоровну.
– Ставь меня в график.
– Ну наконец-то, – сказала она. – С шестнадцатого выходишь.
А во вторник, десятого, я поехала в опеку.
Отдел опеки – второй этаж администрации. Специалист, Елена Сергеевна, слушала меня и записывала.
– Ребёнок накормлен? Одет? Врач его смотрел?
– Накормлен. Одет. У врача были в феврале, я возила.
– Синяки, следы, ожоги?
– Что вы. Нет, конечно, – сказала я. – Я им ещё в феврале объявила, что выхожу на работу и что ночь теперь их. Они покивали. А в прошлый четверг ушли вдвоём в кино и оставили его в квартире одного. Я из магазина вернулась – он лежит в кроватке и в потолок смотрит.
– Одного? – Она перестала писать. – Сколько ему?
– Пять с половиной месяцев.
– Тогда говорю сразу, чтобы вы не ждали от нас другого: ребёнка у них никто не заберёт. Условия нормальные, мать с отцом на месте, квартира ваша. Мы выйдем комиссией, посмотрим, как живёт мальчик, составим акт. Дальше беседа и, скорее всего, профилактический учёт. Ходить будем раз в месяц.
– А если я передумаю и ничего писать не стану?
Она подняла глаза.
– Вы мне уже рассказали. Обращение я обязана зарегистрировать, адрес вы назвали. Так что решайте, зачем вы сюда пришли, но решайте до нашего выхода.
Она дала мне листок: что смотрят при обследовании и в какие дни приём.
Дома я дождалась, пока Тиму уложат, и позвала обоих на кухню. Листок положила на клеёнку, туда же, где две недели назад лежали ключи.
– Что это? – спросила Света.
– Это из опеки. Я там сегодня была.
Она взяла листок, прочитала первые строчки и посмотрела на меня так, как не смотрела никогда.
– Ты на нас написала.
– Я рассказала. Они придут смотреть, как живёт ребёнок.
– Мам, нас же в списки впишут! Тимку!
– Поставят на учёт, – сказала я. – Ходить будут раз в месяц. Мне так и объяснили.
Паша сел на табуретку и взялся за край стола обеими руками.
– Слушайте оба. Шестнадцатого я выхожу на смену. С шестнадцатого ночь ваша, поликлиника ваша, прогулка ваша, каша ваша. К маю вы съезжаете в Николаевку, ключи от комнаты я на сервант убрала, чтоб со стола не смахнули. Если так – я, когда они придут, скажу, что у мальчика всё есть и мать при нём, и это будет правда. Если нет – скажу как есть.
– Это шантаж.
– Да, – сказала я. – Он самый.
Света заплакала, но не так, как плачут от обиды, а зло, вытирая лицо ладонью.
– Ты меня государству сдала. Родная мать.
– Я просила по-хорошему. Дважды.
Паша встал и понёс чашки в раковину.
– Я понял, Галина Ивановна, – сказал он в спину.
А потом я взяла кроватку за спинку и вынесла в их комнату, к окну, где она стояла три ночи в декабре.
Комиссия приехала в апреле, вдвоём. Посмотрели холодильник, кроватку, спросили Свету, чем кормит и когда были у врача. Я сказала то, что обещала: ребёнок ухожен, мать при нём. Акт нам оставили на столе. А на учёт семью всё равно поставили – до конца года, приходят раз в месяц, и каждый раз Света своей рукой пишет объяснение.
В мае они уехали в Николаевку. Паша возит Тиму в поликлинику сам и бумаги подписывает сам, потому что отец. Права Света получила в мае, с первого раза.
Ко мне их привозят по субботам, часа на два. Паша здоровается, снимает Тиме шапку и отдаёт его мне на руки, а тот тянется и хватает меня за ухо. Света ждёт на площадке и в квартиру не заходит. По телефону говорит коротко и только по делу, а при чужих называет меня не мамой, а «моя мать». Валя со мной здоровается, но считает, что я родную дочь вписала в бумаги на всю жизнь, и один раз так и сказала.
Может, и надо было просто молчать и таскать.
Целилась я в дочь, а в акте теперь мой внук.
А халат мой висит на крючке за дверью, и вторую половицу от двери я больше не обхожу. Наступаю прямо на неё, и она скрипит на всю квартиру.
Требовательный отец