— Дом бабушкин, значит, наш общий, — сказала тётя Зина и придвинула к себе миску с огурцами. — Так что в июле я туда внуков привезу, на месяц. Ты же не против, Таюша?
Тая как раз вынесла из дома чайник. Три сотки картошки они с Петей посадили к обеду вдвоём. Родня всё это время сидела на лавке под яблоней и руководила: Эдик показывал, где ровнее, Оксана снимала процесс на телефон, а тётя Зина считала, что борозды кривоваты. Теперь все перебрались за стол.
— В июле у меня там крыши не будет, — сказала Тая и поставила чайник на подставку. — Я вас за этим и позвала.
Дом в деревне под Тверью, в сорока минутах от города, бабушка Клавдия подарила Тае ещё при жизни. Последние восемь лет Тая возила её по врачам и ночевала у неё после каждой выписки, а тётя Зина звонила по воскресеньям и спрашивала, не нужно ли чего. Тогда она сказала «ну, как знаешь» и больше об этом не заговаривала. До сегодняшнего дня.
— Как это не будет? — спросила тётя Зина.
— Так. Шифер ещё дедушка клал. Над сенями течёт, в большой комнате потолок в пятнах. Следующую зиму не простоит. Я посчитала: четыреста десять тысяч. Материал двести девяносто, бригада сто двадцать. Сто семьдесят у меня отложено. Не хватает двухсот сорока.
— Двести сорок на три семьи, это по восемьдесят, — быстро сказал Эдик. Потом хлопнул ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Тайка, о чём разговор! Бабушкин дом, как не помочь! С меня восемьдесят до первого июня. И разбирать крышу приедем мужчинами, тринадцатого, у меня выходной.
— И с меня восемьдесят, — подхватила Оксана. — Мы же свои, Тай.
— Я пенсию получу и добавлю, — сказала тётя Зина. — Ты мне как дочь.
Эту фразу Тая слышала часто. После неё обычно что-нибудь надо было куда-нибудь везти. За прошлый год она по привычке процедурной медсестры записывала всё в тетрадь в клеточку. Эдикову рассаду с рынка она привезла один раз, тётю Зину на рынок и обратно шесть раз, Оксаниного Ванечку из школы одиннадцать. И каждый раз слышала: «Тебе же по пути». Расплачивались с ней одним и тем же: «Ты у нас золото». Тетрадь она никому не показывала, даже Пете.
Домой ехали молча, пока не выбрались на трассу.
— Расписку бы взяла, — сказал Петя. — Я не про деньги. Мы с тобой к тому времени будем двое стариков, нам до этой крыши как до луны. А если ты ещё и своё…
— Свои сто семьдесят уже отложены.
— А если они не соберут?
— Тогда достану вклад. С родни расписки брать? Стыдно.
— Стыдно, когда не отдают, — сказал Петя и включил радио. — Но тебе виднее. Мне только, чтобы без шума.
Дома Тая достала тетрадь и вписала на чистой странице: «10 мая. Обещано 240 000. Срок — 1 июня. Приедут 13 июня». Петя заглянул ей через плечо.
— Это ещё зачем?
— Привычка.
Внизу она приписала: «Проверить 1 июня». Строчку подчеркнула.
Первого июня, в понедельник, в половине седьмого вечера, Тая открыла банковское приложение. Переводов не было. Она сходила на кухню, вернулась и обновила ещё раз. Ничего не изменилось.
Позвонила по очереди. Эдик ответил на втором гудке и зачастил:
— Тайка, я как раз собирался! Беда, коробку в машине меняю, двадцать восемь тысяч выложил. К пятнице переведу, не волнуйся.
Оксана говорила с придыханием, будто несла тяжёлую сумку:
— Ой, Таечка, у меня ипотека, а Ванечке сапоги к осени. Я думала, ты бригаде сама заплатишь, а мы будем рабочей силой. Это же тоже вклад!
Тётя Зина ответила не сразу.
— Пенсию задержали, Таюша. Позвони через недельку.
Тая вписала три строчки с датой и ответами. Потом взяла листок и столбиком вывела: 410 − 170 = 240. Хотя и без листка знала.
На следующий день в процедурном Люба разложила шприцы по лоткам и спросила:
— Ты чего с лицом, как у кассира, у которого касса не сошлась?
— Родня обещала по восемьдесят тысяч на крышу.
— И-и? — Люба прищурилась. — Тайка, ты как банкомат на вокзале: все снимают, а пополняешь одна. Что говорят?
— Пенсию задержали. Коробку меняют. Сапоги.
— Пенсию ей задержали! У меня в процедурном вся очередь пенсионеров, и у всех пришла вовремя. Что делать будешь?
— Крышу. Бригада аванс взяла, материал заказан, договор подписан. Закрою вклад: двести десять оттуда, тридцать возьму в рассрочку у поставщика на полгода.
— Это ж ваши с Петей «похоронные»! — Люба поставила лоток. — Хоронить-то нас чем будем?
— Новые накопим. Мне до пенсии пять лет.
Петя, услышав про вклад, сказал только: «Ты же знаешь, я не люблю ссориться, но денег жалко». В банке девушка, оформляя досрочное закрытие, пересчитала проценты, и Тая недосчиталась почти одиннадцати тысяч. Девушка даже извинилась.
Материал привезли в пятницу, двенадцатого. Доски, плёнку и листы профнастила сложили во дворе под навесом. Вечером позвонил Эдик, бодрый, с шумом на заднем плане:
— Тайка, завтра в семь как штык! Нас шестеро будет, с монтировками!
Тая открыла тетрадь. В строчке «13 июня» она оставила пустую графу и подписала: «Приехало: ___».
В субботу, в четверть седьмого, они с Петей уже стояли во дворе. В семь никого не было. В двадцать минут восьмого позвонил Эдик:
— Тайка, колесо спустило, стою в шиномонтаже. Ты начинай, я подтянусь.
В восемь Оксана сообщила, что у Ванечки с утра температура, ребёнка не бросишь. В четверть девятого тётя Зина шептала в трубку, что у неё давление и ей надо лежать.
Тая с Петей начали сами. Петя поднялся на крышу и снимал старый шифер лист за листом, Тая принимала внизу и оттаскивала к забору. В половине двенадцатого она села на ступеньку отдышаться и взяла телефон. В ленте у Оксаны висело свежее фото: двор у Эдика, надувной бассейн, в бассейне сияет Ванечка, на мангале что-то дымится, а внизу подпись: «Заслужили выходной!»
— Двести сорок тысяч — ноль, — сказала Тая вслух, ни к кому не обращаясь. — Шестеро мужчин — ноль. В двадцать минут восьмого у Эдика колесо, в половине двенадцатого у него бассейн. И Ванечка с температурой, надо же, плавает.
— Тай, не надо, — сказал Петя с крыши.
— Я считаю. Мне так легче.
Она ещё посидела, потом всё-таки поднялась: листы сами с крыши не слезут.
В половине первого во двор въехала ГАЗель, белая от пыли. Из кабины вылез мужчина в выгоревшей кепке. Руки у него были бурые от загара до самых плеч.
— Здравствуй, Таисия. Куда грузить?
Тая выпрямилась. Это был Коля, старший сын тёти Зины. Два года назад тётя Зина перестала пускать его на порог и говорила на людях: «Нет у меня старшего сына». Тая видела его в последний раз на похоронах бабушки.
— Ты откуда?
— С шести утра в дороге. Мне вчера вечером дед Фёдор позвонил, сосед твой. Сказал, ты с мужем крышу разбираешь, а помогать некому. Кузов у меня пустой, так что куда грузить?
Он работал, как человек, который не собирается ничего объяснять. Четыре ходки до свалки за девять километров в субботу и ещё три в воскресенье. Тая отмечала их в тетради, как в процедурном журнале. В субботу вечером Коля поехал ночевать к деду Фёдору, и Петя сказал вполголоса:
— Он мне про бензин проговорился. Занял пятнадцать тысяч у соседа по гаражу, чтобы не встать посреди дороги. И рейс с плиткой отменил, за тридцать восемь.
— Почему мне не сказал?
— Мужчины такого не говорят, — ответил Петя. — Они говорят «ничего».
В воскресенье вечером Тая вышла за калитку, где Коля укладывал в кабину рукавицы.
— Коль, а за что тётя Зина тебя тогда вычеркнула?
— Не подписал одну бумагу, — он вытер руки о штаны. — Пусть сама расскажет, если захочет. И бензин мне не возмещай, это не обсуждается.
Он уехал. Тая раскрыла тетрадь и вписала в графу: «Приехало: 1. Коля. Семь ходок».
Крышу закончили двадцать четвёртого июня. Профнастил лёг ровно, цвета спелой вишни, и даже Люба, приехавшая посмотреть на стройку века, сказала, что дом стал похож на себя настоящего.
Третьего июля Тая позвонила тёте Зине. Она заказала межевание участка, чтобы потом оформить баню, которая обошлась ей в сто восемьдесят тысяч. Но соседка Раиса отказалась подписывать акт согласования границ: заявила, что Таин забор стоит на метр двадцать в её сторону. Если линию сдвинут, баня с крыльцом окажется на чужой земле.
— Нужны два человека, которые помнят, где забор стоял до девяностых, — объяснила Тая. — Приедешь завтра?
— Таюша, — ласково сказала тётя Зина. — Ты же в этом понимаешь. А мы там только под ногами путаться будем. Эдик не может, у него дела. Ты у нас золото, справишься.
Утром в субботу приехал кадастровый инженер, невысокая женщина с планшетом. Раиса стояла у калитки с поджатыми губами. Тая стояла рядом без свидетелей.
— Если смежница не подпишет акт согласования, границы устанавливает суд, — сказала инженер спокойно. — Там показания старожилов и старые снимки решают больше, чем любые замеры.
В половине десятого подъехала ГАЗель. Коля вышел вместе с дедом Фёдором Ивановичем из дома напротив, которому было восемьдесят два.
— Это Петя вчера позвонил, — сказал Коля, заметив Таин взгляд. — Номер у него с июня остался. Вот столб в бетоне, — он постучал по нему костяшками. — Дед наш ставил, ещё до моего рождения. А в девяносто третьем я его красил, мне шестнадцать было.
— Всё так, — подтвердил дед Фёдор Иванович. — Я при этом был. Пятьдесят лет столб на месте, а то и больше.
Раиса минуту разглядывала столб, потом молча взяла у инженера ручку и подписала. Инженер собрала бумаги и пожелала всем здоровья. Тая внесла в тетрадь: «Свидетелей от тёти Зины: 0. От Коли: 2».
Утром в воскресенье в семь часов позвонила Оксана:
— Тай, слышала, у тебя с соседкой неприятности? Я тебе давно говорила: баню надо было подальше ставить. Мама переживает, а ты нас ни во что не посвящаешь.
Тая никому из родни не рассказывала о споре, кроме тёти Зины.
Объявление она выложила восемнадцатого июля: «Дом у озера, шесть мест, три с половиной тысячи за сутки, баня отдельно». Первую неделю, с двадцать пятого по тридцать первое июля, пустила в дом тётю Зину с внуками. Просто сказала: «Ну ладно». Денег за неё никто не предлагал.
В последних числах июля позвонила Оксана:
— Таечка, мы с Ванечкой хотим на выходные первого-второго. По-родственному, чтоб недорого. Полторы за сутки?
— Две тысячи, — сказала Тая. — На карту, до приезда.
— Ну вот, — обиделась Оксана. — Свои же.
Заплатила, но с таким видом, будто Тая забрала у неё последнее.
Восьмого августа, в субботу, Тая была на дежурстве в поликлинике. В четверть третьего позвонил электрик Рустам, приехавший менять счётчик:
— Таисия, у вас там какие-то москвичи с чемоданами. Говорят, хозяин Эдуард. Деньги ему отдали, ключ он тоже дал. Я ему говорю: «Хозяйка у нас Таисия, я у неё второй год». А он мне: «Это моя сестра, она в курсе».
Тая отпросилась. В половине четвёртого она стояла на веранде. Супруги из Москвы с двумя детьми показали ей переписку в телефоне: «Дом хозяина Эдуарда, четыре суток по шесть тысяч, двадцать четыре тысячи на карту». Рустам стоял рядом и кивал.
— Подпишете, что видели? — спросила Тая.
Рустам написал и подписал на обороте квитанции за свет. Тая посмотрела на москвичей. Дети уже бегали по двору.
— Живите. Моя цена три пятьсот за сутки, четыре суток — четырнадцать тысяч. Вы заплатили двадцать четыре, десять переплаты я вам верну сама, — она достала телефон и перевела им десять тысяч. — А четырнадцать мне должен Эдуард.
Эдик на звонки не отвечал.
Утром в воскресенье Оксана выложила пост. Тая нашла его в семь утра: фото дома под новой крышей и подпись.
«Таечка всегда была тихая, а тут деньги испортили. Эдика, который привёл гостей от чистого сердца, выставила при людях, да ещё и взяла с них деньги. Бабушкин дом закрыла от родных. Я всегда говорила: в тихом омуте. Какие мы теперь родня?»
К вечеру в комментариях набралось сто сорок отзывов. «Родню бросать грех», «Деньги меняют людей», «У меня такая же двоюродная, жадная», «Держитесь, Зинаида». В шесть вечера тётя Зина позвонила сама.
— Таюша, ну как ты могла? Тебя деньги испортили.
Тая положила трубку и перемыла всю посуду на кухне, включая ту, которую мыла утром.
В четырнадцать минут девятого вечера в мессенджере пришло голосовое сообщение. От тёти Зины. Тая нажала. Голос тёти был ласковый, привычный, и она явно думала, что говорит с другим человеком.
«Эдичка, ты не дёргайся. Она размякнет, она всегда размякает, у неё вместо характера одно “ну ладно”. Я ей про внуков, потом про “общий”, потом как будто мне плохо, она и перепишет на тебя долю. Деваться ей некуда, у неё совесть включается от одного слова “семья”. Банку скажешь, что дом почти твой, под него и займёшь. Запасной ключ у меня с девяносто пятого, я ей никакого замка не дам поменять».
Сорок одна секунда. Тая прослушала дважды. Потом сохранила файл, отправила его себе на почту и написала в ответ одну строчку: «Ага. Дожмёте». Через минуту сообщение исчезло из переписки, но файл уже лежал у Таи в телефоне и на почте.
— Что это? — спросил Петя из кухни.
Она протянула ему телефон. Он дослушал, поставил на стол кружку и надолго замолчал.
— Звони нотариусу, — сказал он. — Завтра же. И я с тобой пойду. Хватит с меня «без шума».
В понедельник, в обеденный перерыв, они сидели у нотариуса, женщины в годах и очках на цепочке.
— Дарственная от марта две тысячи двадцать второго, право зарегистрировано, справка врача приложена, — сказала она, листая бумаги. — Срок исковой давности по такому оспариванию один год, он давно прошёл. Когда вам говорят «общее», смотрите выписку из реестра, а не родню.
Тая распечатала выписку, положила её в ящик комода, а рядом заявление в полицию про двадцать четыре тысячи. Заявление она подписала, но не подала. Туда же легли акт Рустама, голосовое и тетрадь.
В субботу, пятнадцатого, Коля приехал менять замок. Он стоял на ступеньке, вкручивал личинку и разговаривал, не оборачиваясь.
— Тётка Зина за Эдика поручилась на миллион девятьсот и квартиру заложила. Он просил меня, два года назад, я отказался: он уже три раза брал и ни разу не отдавал. С тех пор мать меня не пускает. Эдик не заплатил ни одного платежа. Банк пошёл в суд, с июня у неё удерживают с пенсии.
— Двадцать четыре пятьсот пенсия, — сказала Тая. — Одиннадцать тысяч идёт на долг. Вот и «задержали».
— Ей стыдно сказать. Она Эдику пообещала, что дом достанется ему под залог. А тебе прямо сказать язык не поворачивается. Проще «мы же свои».
Тая взяла три новых ключа. Один оставила себе, второй положила Пете в карман. Третий пока лежал на столе.
В воскресенье, шестнадцатого, к трём часам дня во двор пришли трое. Тётя Зина в праздничной кофте, Эдик с портфелем и Оксана с пакетом конфет. Накануне вечером тётя звонила Тае ласковым до приторности голосом: «Таюша, золото моё, приедем помириться, поговорить по-семейному».
За столом под яблоней уже сидели Петя, Коля, Люба и дед Фёдор Иванович, которых Тая позвала заранее, не сказав зачем. Люба держала в руках чашку и не скрывала интереса.
— Мы, Таюша, с миром, — начала тётя Зина. — Родня должна друг друга выручать. Эдик в трудном положении. Перепиши на него половину дома, и всё забудем. И заявление твоё, про которое Оксана слышала, не подашь. Мы же свои.
Эдик достал из портфеля папку и положил на стол.
— Договор дарения доли. От тебя только подпись.
— Иначе всем расскажем, — добавила Оксана. — Уже половина деревни знает.
— А бабушка к тому времени была уже не в себе, — вставил Эдик. — Дарственную суд отменит.
Тая встала, ушла в дом и вернулась с тетрадью в клеточку. Села, надела очки.
— Я зачитаю, — сказала она и открыла первую страницу. — Десятого мая. Обещано двести сорок тысяч, срок первое июня. Получено: ноль. Тринадцатого июня. Обещано: шестеро мужчин с монтировками. Приехал один, Коля. Семь ходок на ГАЗели, девять километров в один конец. Рейс, от которого он отказался: тридцать восемь тысяч. Бензин, на который он занял: пятнадцать тысяч.
Эдик вскочил.
— Я колесо…
— Колесо у вас спустило в двадцать минут восьмого, — сказала Тая, не повышая голоса. — А в половине двенадцатого Оксана выложила фото вашего двора с бассейном и с Ванечкой, у которого с утра была температура. Четвёртое июля. Свидетелей от тёти Зины: ноль. От Коли и деда Фёдора: два. Восьмое августа. Эдик взял двадцать четыре тысячи за чужой дом, десять я вернула москвичам из своих, четырнадцать должен мне. Акт Рустама лежит в ящике.
— Тётя Зина, — тихо сказал дед Фёдор. — Я ведь тебя маленькой помню. Ты ж Клавкина дочь.
Тётя Зина сидела очень прямо.
— Бабушка Клавдия подарила мне дом в марте двадцать второго, — продолжала Тая. — Справка врача приложена. Срок исковой давности вышел, мне нотариус сказала в понедельник. Тридцать лет я в процедурном, а вот в этой тетради записано, кто куда просил подвезти. Восемнадцать раз за прошлый год, и всегда «тебе же по пути». А на моей крыше работал вот этот человек, которого вы вычеркнули, потому что он не подписал поручительство.
— Он нам не родной, — вспыхнула Оксана.
— Он ваш родной брат, — сказал Коля. — Просто я не подписал.
— И про долг вы мне должны были сказать прямо, а не про «общее». — Тая закрыла тетрадь. — Если бы вы сказали честно, что за Эдика поручились и вам нужна помощь, я бы, может, подумала. А вы пришли с «дожмём». Голосовое хотите послушать? Сорок одна секунда.
Зина поднялась и ухватилась за спинку лавки.
— Это Эдичка… я ради него…
— Ради себя, — сказал Коля. — Чтобы квартиру не отобрали. Это понятно. Но не так.
Эдик собирал портфель. Оксана уже у калитки набирала что-то в телефоне.
— Пост удали, — бросила Люба ей вслед. — У тебя там сто сорок комментариев, а правды ни одного.
— Тётя Зина, вас до остановки подвезти? — поинтересовался Петя, поднимаясь. — Мне как раз по пути.
Тётя Зина не ответила и пошла к дороге вместе с сыном и дочерью.
Через четыре дня Эдик перевёл Тае десять тысяч, в назначении платежа написал «долг». Деньги пришли в четверг в восемь утра. Тая записала в тетрадь: «Получено: 10 000. Остаток: 14 000». Заявление осталось лежать в ящике комода. Пост у Оксаны исчез ещё накануне, вместе со всеми комментариями.
В первых числах сентября позвонила тётя Зина. Голос у неё был деловитый, как у человека, который сверяется с бумагой.
— Тая, мне в банк надо, насчёт реструктуризации долга, и потом к юристу на консультацию. Одна я в этих бумагах не разберусь. У тебя же по пути, свези.
— По-родственному, — сказала Тая. — Бензин пятьсот рублей, переводом заранее. Выходите в семь пятнадцать, ждать не буду. Один раз в месяц, на большее не рассчитывайте.
В трубке долго молчали. Потом тётя Зина коротко сказала:
— Выйду.
Деньги пришли на карту вечером, с пометкой «бензин». Утром тётя Зина уже стояла у подъезда с папкой документов, ровно в семь пятнадцать. Тая открыла дверцу.
Двенадцатого сентября, в субботу, под вишнёвой крышей собрались те, кого Тая позвала сама. Стол под яблоней был рассчитан на шесть человек. Пришли тринадцать, считая детей. Люба с мужем привезли арбуз, дед Фёдор Иванович надел праздничную рубашку. Рустам приехал с женой. Москвичи, жившие в августе, снова забронировали дом на выходные, и Тая пригласила их за стол, а они привезли детям воздушного змея. Соседка Раиса принесла банку мёда и сказала, что забор, конечно, стоял где стоял. Коля пришёл с женой Ниной и сыном, шестнадцатилетним Витей, сильно похожим на него самого.
— Раздвигайте стол! — командовала Люба. — Тайка, где у тебя ещё доски?
Когда все расселись, Тая достала из кармана ключ на синей верёвочке и положила на скатерть перед Колей.
— Это от дома. Приезжай с семьёй, когда захочешь, присматривай за хозяйством. С каждых посуточных двадцать процентов тебе: я посчитала, семьсот рублей с каждых суток. Договор подпишем в понедельник.
Коля покачал головой.
— Мне это не нужно, Тай. Я не за деньги приезжал.
— Я знаю. А это не подарок, это работа. Руку дал сюда. Не дёргайся.
Голос был твёрдый, процедурный, тот самый, которым двадцатилетняя студентка медучилища в августе девяносто третьего промывала мальчишке ногу, пропоротую ржавым гвоздём, и три недели ходила к нему на перевязки, пока тётя Зина дежурила на ночных сменах. Коля протянул ладонь. Ключ лёг в неё.
— Ты тогда тоже так сказала, — выговорил он, и голос у него сорвался. — Я всё помню. Тридцать три года не знал, как тебе об этом сказать.
— Я забыла, — призналась она. — А ты помнил.
Нина вытерла глаза салфеткой. Дед Фёдор Иванович отвернулся к яблоне, а Люба сделала вид, что ей что-то попало в глаз.
Тая раскрыла тетрадь, нашла чистую страницу и вписала: «12 сентября. Приехало: 13».
— Табуретки из сарая несите, — сказала она. — Там их ещё четыре.
Мой сын жить с тобой не будет!