Гоша разложил на мамином столе лист из принтера, расчерченный ручкой на две половины, и придавил его солонкой, чтобы не сворачивался. Слева было написано «Света», справа «Я».
— Значит, так. Квартира пять двести, я узнавал у риелтора. Делим пополам, по два шестьсот. Полгода пройдёт, получим у нотариуса свидетельства, и в марте выставляем. Мне деньги нужны, Свет, ты знаешь.
Светлана сидела напротив, на маминой табуретке с вязаной подушкой. Подушку мама связала из остатков пряжи, полосками, и одна полоска, рыжая, была от Светланиного детского свитера. Прошла неделя после похорон. В квартире ещё пахло мамиными духами «Красная Москва» и свечами.
— Гош. А мамины деньги?
— Какие деньги?
— Которые ты у неё брал. На машину. На ларёк. На кредитку.
Гоша посмотрел на неё ласково, как смотрят на сестру, которая опять всё путает.
— Свет. Долгов не было. Были подарки. Мама мне помогала, как мать помогает сыну. Тебе она тоже помогала.
— Мне она помогла один раз. Пятьдесят тысяч Даше на выпускной. И я их вернула за полгода.
— Ну это ты так решила, вернуть. Я не решил. Мама мне не говорила «верни». Мама говорила «бери, сынок».
— Гош. Ты у неё взял больше миллиона.
— Это кто посчитал?
— Я посчитала. Машина триста, ты при мне просил, на мамином дне рождения, прямо за столом. Ларёк четыреста пятьдесят, мама сама сказала. Карта твоя, тысяч двести, не меньше, ты тогда месяц от коллекторов прятался. Это уже девятьсот пятьдесят. А весной мама ещё снимала, и не на себя.
— Ну и считай дальше. — Гоша убрал солонку, и лист свернулся трубочкой. — Только давай по-честному. Ты можешь доказать хоть рубль?
Светлана не могла. Мама снимала деньги со своего вклада наличными и отдавала сыну в руки. Расписок он не писал, мама не просила. Осталась только мамина привычка вздыхать, когда звонил Гоша.
Светлане было пятьдесят два, Гоше сорок восемь. Он родился, когда ей было четыре, и с первого дня считался «маленьким». Маленьким остался и в сорок восемь.
Светлана работала лаборантом на молочном заводе, на том же, где мама когда-то тридцать лет простояла в творожном цехе: жирность, кислотность, посевы на кишечную палочку. Жила в десяти минутах от мамы, на Ленинградской, и заходила почти каждый день после смены с пакетом из «Магнита». Мама была крепкая, ходила сама до последнего дня, а утром просто не проснулась, в восемьдесят один год. Соседка тётя Шура сказала на похоронах: «Зинке Бог дал, как праведнице. Легко».
Гоша приезжал к маме на Новый год, на Восьмое марта и на мамин день рождения. И ещё когда ему было что-то нужно. Тогда он появлялся среди недели, без звонка, с вафельным тортом «Причуда», и мама потом весь вечер была тихая.
Брать он начал лет десять назад. Сначала на «Шкоду» с пробегом. Потом на ларёк с шаурмой у вокзала: «Будет своё дело, мам». Ларёк прогорел за год. Потом надо было закрыть кредитку, «а то коллекторы позвонят на работу, мам, меня уволят». Когда Светлана спрашивала, мама отвечала одно и то же:
— Он отдаст. Кира говорит, отдаст.
Кира была Гошиной женой. Медсестра в роддоме, худая, с вечным пучком на затылке, двое мальчишек, одиннадцать и восемь. На семейных праздниках Кира молчала, мыла посуду и уходила первой. Светлана с ней почти не разговаривала и считала, что Кире просто всё равно.
— Свет, — сказал Евгений вечером, когда она пересказала ему разговор. — А мои сто пятьдесят?
— Какие твои?
— Которые я Гоше позапрошлой весной давал. На коробку передач. До осени. Забыла?
Она не забыла, просто держала это в стороне, отдельно от мамы. Евгений тогда снял сто пятьдесят тысяч с их общего вклада и перевёл Гоше на карту: «Шурину на коробку, до осени, он клялся». Осень прошла, потом ещё одна. Евгений пару раз заикался, Гоша отвечал: «Жень, ну вот прямо сейчас никак, ты же понимаешь».
— Женя, при чём сейчас это?
— При том, что он получит два шестьсот. И из них может отдать мне сто пятьдесят. По-тихому. Без всякой маминой квартиры.
— По-тихому, — повторила Светлана.
— А как ещё? Сама говоришь, доказать нечего. Мамы нет, бумажек нет. А мой перевод в банке виден. Давай реальное вернём, а мамино пусть будет мамино.
Евгений был спокойный, практичный и двадцать шесть лет не лез в её родню. И сейчас он говорил разумные вещи. От этой разумности Светлане стало обидно, как в детстве, когда взрослые за твоей спиной решают, что тебе лучше.
— Женя. Она ему десять лет отдавала. Со вклада, с пенсии. Последние три года себе ничего не покупала, кроме хлеба и кефира. Я ей зимнее пальто купила, так оно месяц провисело в шкафу с биркой, жалко ей было. А он ларьки открывал.
— Я знаю, Свет.
— И ты хочешь своё вернуть и забыть?
Евгений покрутил обручальное кольцо, сдвинул его до костяшки и вернул обратно.
— Я хочу, чтобы хоть что-то вернулось. Мамино ты уже не вернёшь.
В понедельник Светлана отпросилась с завода на два часа и пошла в мамин банк на Мира. Отстояла очередь и положила перед девушкой свидетельство о смерти, свой паспорт и справку от нотариуса, что наследственное дело открыто.
— Мне выписку по маминому вкладу. За десять лет. Все снятия.
Девушка посмотрела сочувственно.
— Пока свидетельства о наследстве нет, сведения только нотариусу по его запросу. Получите свидетельство, тогда выдадим вам.
— А там будет видно, кому она отдавала?
— Когда снимала и сколько. Кому, не видно. Наличные же.
Светлана постояла на крыльце банка. Через полгода она увидит: триста, четыреста пятьдесят, двести. А Гоша скажет, что мама тратила на себя, на ремонт, на подарки внукам. Мамы нет, спросить некого.
Вечером она сказала Евгению:
— Ты прав. Ничего не докажешь.
— Ну вот, — сказал он без всякой радости.
Кира позвонила в среду, в обед. Светлана как раз ставила пробирки в термостат и сначала не узнала голос.
— Света, это Кира. Ты можешь встретиться? Без Гоши.
— Могу. Когда?
— Сегодня. Я в шесть сменяюсь. Напротив роддома кафе «Ватрушка».
В «Ватрушке» Кира заказала себе клюквенный морс, сидела, не снимая куртки, и крутила в пальцах трубочку. Телефон в старом чехле с котятами лежал у неё под ладонью.
— Света. Гоша мне рассказал, что ты про мамины деньги спрашивала. Смеялся. Говорит: «Светка хочет мою долю урезать, а доказать не может».
— Не может, — согласилась Светлана.
Кира открыла банковское приложение и развернула телефон к ней.
— Может. Смотри.
Там были переводы с Кириной карты на карту Зинаиды Михайловны. Пять тысяч. Десять. Семь. Снова десять. Пятнадцать. И у каждого в сообщении получателю: «Возврат за Гошу». Или просто: «Гошино».
— Это я, — сказала Кира. — Гоша не знает. Со своей зарплаты, с ночных, с подработок. Четыре года. Триста десять тысяч.
— Кира. Зачем?
Кира отодвинула морс.
— Потому что я к твоей маме ходила. Раз в месяц, после смены. Переводила при ней, она смотрела в свой телефон и плакала. Я ей обещала, что Гоша отдаст. А Гоша не отдавал. Я столько лет жила в долг у свекрови, Света. На каждом празднике мыла её посуду, потому что в глаза ей смотреть не могла. Ты думала, я тихая? Мне просто было стыдно.
Светлана молчала. Пучок у Киры съехал набок, и Кира его не поправляла.
— И она мне каждый раз говорила, сколько осталось. Всего было миллион сто двадцать. Минус мои триста десять. Восемьсот десять он ей должен. Последний раз, за неделю до того, сказала: «Кирочка, ты больше не носи. Ты своё отдала». Я всё равно перевела, а она на другой день вернула. С припиской: «Кирочка, не надо».
— Ты мне это зачем показываешь?
— Затем, что я скажу это при всех. На сороковинах. Если хочешь.
— А Гоша?
— А Гоша пусть хоть раз узнает, сколько он стоит.
В четверг Евгений пришёл с работы и долго мыл руки в ванной.
— Гоша звонил, — сказал он оттуда. — Предлагает так. С продажи сразу отдаёт мне сто пятьдесят. Если ты про мамино больше не заикаешься. Говорит: «Жень, ты ж мужик, угомони Светку, и разойдёмся по-хорошему».
— И что ты?
— Сказал, подумаю.
Про Киру Светлана ему не рассказала. Пусть решает сам, без Киры.
— Думай, Жень, — сказала она и пошла греть ужин.
В пятницу она зашла в заводоуправление к юристу Олегу Семёновичу, с которым двадцать лет здоровалась в столовой. Показала фотографии, которые Кира прислала ей в тот же вечер.
— Долг перед матерью входит в наследство, — сказал он, листая. — Половина требования теперь ваша. Вторую брат должен сам себе, она гаснет.
— А что расписок нет?
— Заём без бумаги свидетелями не докажешь, тётю в суд на это не позовёшь. А переводы жены с такой пометкой уже бумага. Но лучше всего его собственная подпись. Признал письменно, сколько был должен матери и сколько отдаёт вам, и спорить не о чем.
— Он не подпишет.
— Тогда суд. Но вы попробуйте. При родне люди подписывают то, что наедине ни за что бы не подписали.
Сороковины делали в маминой квартире, в середине октября. Светлана накрыла стол, Евгений принёс от тёти Шуры ещё табуретки. Пришли тётя Валя, мамина младшая сестра, из Шексны, с двумя дочерьми, тётя Шура и Раиса Устиновна, бывший мастер творожного цеха, мамина подруга. Гоша с Кирой и мальчишками приехали последними.
Посидели, вспомнили, как мама пела на свадьбах и как в семьдесят девятом выиграла в лотерею холодильник «Бирюса», который до сих пор гудит на кухне, только морозилка не закрывается. Тётя Шура плакала, Раиса Устиновна рассказывала про цех. Мальчишки сидели в маминой комнате с одним телефоном на двоих.
Потом Гоша отодвинул тарелку.
— Раз все собрались. Свет, давай про квартиру, чтобы родня знала, всё по-честному. В марте свидетельства, в марте выставляем. Пять двести, пополам.
— Гош, сороковины же, — сказала тётя Валя.
— А когда ещё? Все тут. Пусть видят, что я ничего не скрываю. Света вон думает, что я у мамы что-то брал. Свет, скажи при всех, думаешь?
Светлана посмотрела на Киру. Кира сидела над тарелкой. Евгений под столом положил руку Светлане на колено.
— Думаю, Гош. Брал. Больше миллиона.
— Опять двадцать пять. — Гоша развёл руками. — Тёть Валь, видишь? Мама мне помогала. Дарила. Мать сыну. Долгов не было, были подарки. Это у Светки обида, что мама меня больше любила. Жень, ну хоть ты ей скажи, мы ж с тобой в четверг всё обсудили.
Евгений руку не убрал.
— Скажу. Гоша мне в четверг звонил, тёть Валь. Обещал мои сто пятьдесят отдать сразу с продажи, если я жену угомоню. — Он повернулся к шурину. — Так вот, Гош. Не угомоню. Мои сто пятьдесят отдельно. А Светина половина Светина.
— Жень, ты чего? Я ж к тебе как к своему.
— Как к своему ты мне два года «прямо сейчас никак».
Гоша зло хмыкнул.
— Ну и доказывайте. Чем? Мамиными вздохами?
И тут Кира подняла голову.
— Подарки? — сказала она негромко. — А я тогда за что возвращала?
Гоша не понял.
— Что ты возвращала?
— Деньги. Твоей маме. Триста десять тысяч за четыре года. Со своей карты, по пять, по десять, с каждой зарплаты. С ночных. — Кира положила телефон посреди стола, между кутьёй и блинами. — «Возврат за Гошу». Тётя Валя, посмотрите. Вы же Зинаиду Михайловну знали. Она бы взяла у меня деньги за подарки?
Тётя Валя надела очки и взяла телефон. Листала долго. Раиса Устиновна заглядывала ей через плечо и шевелила губами, считая.
— Зинка мне говорила, — сказала наконец тётя Валя. — Про ларёк. В позапрошлом году, на Пасху. «Валь, Гошка у меня на ларёк четыреста пятьдесят взял, и всё прахом». Я ещё сказала: «Зина, ты с ума сошла, такие деньги». Прости господи, на сороковинах.
— Кира. — Гоша покраснел до ушей. — Ты за моей спиной к матери ходила?
— Каждый месяц. Ты даже не заметил, что я две зимы в осенних ботинках проходила.
— Это наши семейные деньги были!
— Это мои ночные смены были. А долг твой. Мама мне сумму называла, Гоша. Миллион сто двадцать. Минус мои. Восемьсот десять ты ей остался должен.
За столом никто не ел. Тётя Шура вытирала глаза платком, уже не по маме. Раиса Устиновна смотрела на Гошу так, как, наверное, сорок лет смотрела на практикантов, которые запороли закваску.
Светлана достала из сумки лист. Тот самый, Гошин, расчерченный пополам, со «Светой» и «Я». Она забрала его тогда со стола и с тех пор носила с собой. Развернула, перевернула чистой стороной и положила перед братом вместе с ручкой.
— Гош. Мамин долг тоже наследство. Кто маме был должен, тот теперь должен наследникам, нам с тобой пополам. Свою половину ты сам себе прощаешь. А моя четыреста пять тысяч. Деньгами сейчас не прошу. Напиши вот тут своей рукой, сколько ты остался должен маме и что из своих денег с продажи переведёшь мне четыреста пять. И Жене сто пятьдесят. И число поставь.
— А если не напишу?
— Тогда суд. Кира там покажет то же, что сейчас. И будешь судье объяснять, за какие подарки жена каждый месяц твоей матери деньги возвращала.
Гоша посмотрел на жену. Кира смотрела на него прямо и глаз не отводила.
Гоша взял ручку. Писал долго, зачёркивал, потом спросил, не поднимая головы:
— Как писать, «наследнице» или «сестре»?
— Пиши «сестре», — сказала тётя Валя. — Наследница она тебе с этого года, а сестра с твоего рождения.
Гоша дописал, расписался и толкнул лист через стол. Светлана прочитала два раза, сложила вчетверо и убрала в сумку, в отделение с паспортом.
— Довольна?
— Жене написал? — спросил Евгений.
— Написал, Жень. Сто пятьдесят. Отстань.
Гоша позвал мальчишек и вышел в прихожую, ни с кем не попрощавшись. Мальчишки бежали за ним, натягивая куртки на ходу. Кира не встала.
— Кир, ты идёшь? — позвал Гоша из прихожей.
— Посуду помою и приду. Такси вызову.
Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули тарелки.
Тётя Валя сняла очки.
— Ну, Зина, — сказала она в потолок. — Всё ты видишь.
Посуду мыли вдвоём. Евгений развозил по домам тётю Валю с дочерьми и Раису Устиновну. Тётя Шура ушла к себе через площадку и унесла в контейнере блины.
Кира мыла, Светлана вытирала. На маминой кухне вдвоём было тесно, они задевали друг друга локтями.
— Он мне этого не простит, — сказала Кира. — Неделю будет молчать. Может, две.
— Жалеешь?
Кира подумала, держа под водой мамину тарелку с золотой каёмкой.
— Нет. Мне ещё в «Ватрушке» легче стало. Я твоей маме сколько лет в глаза врала, что он отдаст. А теперь врать некому.
Светлана взяла у неё тарелку, вытерла и поставила в сервант, на верхнюю полку слева, куда её всегда ставила мама.
— Кир. Возьми что-нибудь из маминого. На память.
— Можно? — Кира оглядела кухню. — Я бы подушку взяла. С табуретки. Полосатую.
— Её нельзя. Там мой свитер.
Кира засмеялась, и Светлана следом за ней. Они стояли у маминой раковины, мокрые, с полотенцами в руках, и смеялись, пока не позвонил Евгений и не сказал, что тётя Валя забыла у мамы очки.
Мама-«помогатор»: хоть плачь, хоть смейся