На пристани в Астрахани Слава ждал её с катером.
«Прогресс» был вымыт до блеска, к ветровому стеклу привязаны шарики. На сиденье лежали торт «Птичье молоко» в коробке и клетчатый плед.
– Ты ж этот плед бабским называл, – удивилась Ульяна.
– Дурак был. Иди сюда, хромоножка моя.
Слава подхватил её на руки вместе с костылями и перенёс через борт. Речники у будки засвистели и захлопали. Ульяна уткнулась мужу в воротник и чуть не расплакалась. Позади остались три недели в волгоградской ортопедии и нога на вытяжке. Лодыжку она сломала в начале октября на понтоне, скользком от рыбьей слизи.
За Тишковом Слава прибавил газу и замолчал.
– Слав, что там у нас творится?
– Да всё нормально. Сезон.
– Какой сезон, если ты на меня не смотришь?
Ответа не было. У поворота в ерик Ульяна привстала. Доску от старой баржи, на которой отец выжигал паяльником «Сазаний ерик», сняли. На столбах висел белый пластик: «Ведерников-Хаус. Рыбалка и отдых».
– Это что за срамота такая?
– Ребрендинг. Мама посоветовала.
В «Капитанке», домике хозяйки, теперь жила Нинель Порфирьевна. Туда переехали её сервант с хрусталём и иконка в фольге. Вещи Ульяны сложили в каморку при бане.
– Тебе с ногой так ближе до туалета, Улечка, – ласково пояснила свекровь. – Я ж о тебе думаю.
Стас стоял за барной стойкой в её фартуке с вышитым сазаном и улыбался во все зубы.
– Я тут бар поднял, Уль. Коктейль «Судачок», между прочим, хит.
– Кому хит? На сайте написано, что мы закрыты.
– Ну так реконструкция, – развёл руками Слава. – Мама бухгалтерию в порядок привела, ты отдыхай.
Нинель Порфирьевна выложила на стол тюбик мази «Конский каштан».
– Уля, ты не волнуйся. Мы тут подумали, базу надо продать хорошему человеку. Тебе одной не потянуть, а с ногой вообще. Деньги в семью, купим вам квартиру в Астрахани.
– Базу мы с папой шесть лет строили. Никакой продажи не будет.
– Да ты на костылях! – сорвался Слава. – Ты лодку с прицепа не снимешь! Кто тебя тут таскать будет?
Раньше муж никогда на неё не кричал. Свекровь вздохнула и ушла пересчитывать ложки.
Спорить было бесполезно, и Ульяна стала смотреть. Глаза у неё пока не отобрали. В тетради выдачи лодок, которую вёл Мирон Ефимович, каждую ночь значился катер Славы с пометкой «проверка сетей». В подсобке лежали восемь мешков соли по полцентнера.
– Это на воблу, к зиме, – объяснила свекровь.
– Вобла весной идёт, Нинель Порфирьевна.
– Ой, я в рыбе не разбираюсь. Я товаровед.
Из Тишкова привезли ящики с маленькими баночками и жестяными крышками, «под аджику». Старый ледник, где отец держал зимний лёд, заперли на новый замок, и внутри гудел морозильный ларь. Боцмана, рыжего пса, который сроду не знал цепи, посадили у сарая.
– Гостей кусает, – буркнул Стас.
– Каких гостей, Стасик? Мы же закрыты.
Вечером Ульяна заметила на голенище забродников мужа присохшую ромбовидную пластинку. Отец когда-то показывал ей такие и называл жучкой. Эту костяную чешуйку носит на боках осётр. Ульяна промолчала. Заварила чай в чайнике со свистком, который свекровь объявила пожароопасным, и сделала вид, что смирилась.
Единственным гостем был Юрий Лепёхин, рыбак из Самары. Бронь он сделал ещё летом и внёс предоплату. На третий день гость пропал. «Нива» с самарскими номерами осталась на стоянке, удочки сохли на вешалах.
– Уехал пораньше, – сообщила свекровь. – За ним приятель на лодке пришёл.
– Машину-то приятель потом пригонит?
– Ну мне-то откуда знать, Уля.
Стас торопливо собрал вещи гостя в пакет и унёс в бар. Ульяна поковыляла вдоль камышей к дальнему понтону. В грязи у сваи лежал телефон в водонепроницаемом чехле. Экран треснул, но телефон включился. В черновиках висело неотправленное: «Груз на Кривой Гриве, лабаз. Ночь чт. Мамонов».
На кухне пахло ухой и луком. Зарема Хасановна резала зелень и не поднимала глаз. Девятый год варила здесь обеды, и Ульяна считала её почти родной.
– Зарема, это правда, что ты недостачу нашла? Сорок тысяч, которые я будто бы взяла перед больницей?
– Ну нашла, было дело.
– Тебе зарплату подняли, я слышала. Пахлаву твою хвалят.
– Подняли, Уля, и хвалят.
– Я ж тебя на свадьбу дочки возила. Ты чего творишь?
Зарема отложила нож.
– Ты же меня знаешь. Подожди.
Ульяна долго сидела на крыльце бани. Не понимала, кому теперь верить.
Семья мужа считала Мирона Ефимовича глухим стариком, которого пора выселять из сторожки у шлагбаума. Глухим Мирон не был. Тридцать лет на рыбалке приучили его молчать.
– Мирон Ефимыч, отстегните Боцмана погулять.
– Отстегну. Ты в телефон гляди, у него ж ошейник.
Ошейник с GPS Ульяна купила после того, как пёс трое суток пропадал на островах. В приложении сохранились треки. Однажды ночью Стас спустил собаку, и Боцман бежал за катером по берегу до переката, а потом переплывал протоку. Дважды трек упирался в одну точку на Кривой Гриве.
– Там лабаз охотничий на сваях, – сказал Мирон. – Ночью свезу. На вёслах, мотор за версту слыхать.
В лабазе пахло мокрой мешковиной и керосином. На нарах в спальнике лежал Юрий Лепёхин с распухшей щиколоткой.
– Свои, Юра, не дёргайся, – сказал Мирон.
– Ну слава богу. Я вторые сутки на сухарях и кильке сижу.
Юрий оказался инспектором рыбоохраны и работал под прикрытием. Его засекли у ледника, и Стас погнался следом. Юрий прыгнул с понтона, выронил телефон и доплыл до острова, где подвернул ногу на скользких сваях. Связь со своими была раз в неделю, хватились бы только в пятницу.
– Деверь ваш Мамонову крупно должен, – объяснил Юрий. – Икру здесь солили и фасовали, а вывозили под видом аджики. Только Мамонову мало перевалки, ему база нужна. Через неделю ваш Слава анонимно стукнет, приедет проверка, икру найдут на вашей земле. Вам светит статья. Тут муж и предложит выход: продать базу Мамонову за треть цены, он, мол, всё уладит.
Ульяна вспомнила шарики на стекле. Стало так стыдно, что пришлось отвернуться к стене.
– Звоните своим, – Ульяна протянула телефон. – В четверг уходит последняя партия.
Утром Зарема постучала в каморку с трёхлитровой банкой маринованных помидоров. Под крышкой, в целлофане, лежала школьная тетрадка.
– Две недели писала. Когда катер уходит и какие машины за аджикой приезжают. Соль, что на ледник таскали, тоже по весу записала. Недостачу мне свекровь твоя велела найти. Настоящие чеки я в коробку из-под «Принцессы Нури» спрятала, там видно, что ты ни копейки не брала.
– Чего ж ты молчала?
– Уйди я сразу, меня бы выставили, и кто бы тогда видел? Я ж тебе сказала: подожди.
Ульяна обняла её прямо с банкой.
За ужином Ульяна расплакалась. Сказала, что устала и боится, лишь бы всё побыстрее. Свекровь подкладывала ей пирожки с картошкой. Слава облегчённо поцеловал жену в макушку. Подписание назначили на четверг.
В четверг на скатерти с бахромой лежал договор. Гарик Мамонов вытирал салфеткой замшевые мокасины, заляпанные на мостках.
– Ну и грязища у вас. Давайте, Ульяна Сергеевна, тут и вот тут.
Свекровь разливала чай по хрусталю. Ульяна взяла ручку и подняла глаза на мужа.
– Слав, скажи мне как рыбак. Сколько осетров надо, чтобы восемь мешков соли извести?
Слава побелел. Нинель Порфирьевна поставила чашку мимо блюдца. С протоки послышался гул моторов: к понтону подходили катера рыбоохраны и речной полиции. Юрий, прихрамывая, повёл людей в форме к леднику. Стаса взяли у морозильного ларя с ящиком баночек «под аджику».
– Это не моё! – закричал Слава. – База её, ледник её! Значит, и икра её!
– Её, говоришь? – Мирон положил на стол тетрадь в клетку. – Тут каждый ночной выход записан. И везде подпись: «Ведерников Р.».
Рядом легли тетрадка Заремы, коробка с чеками, распечатка трека Боцмана и рапорт Юрия. Ульяна достала выписку из больницы.
– Я в эти числа в Волгограде лежала, Слава. С ногой на гире.
Стаса и Мамонова увезли в Астрахань. Слава проходил соучастником, на допросах путался, а через месяц дал показания против брата. Ульяна подала на развод. Нинель Порфирьевна уехала утренним «ПАЗиком» из Тишкова. Сервант увезла по частям, с ним иконку в фольге и восемь банок своей аджики, настоящей, которую никто проверять не стал.
Ульяна вышла на берег на костылях. Мирон приколачивал к столбам доску отца.
– Ровно висит, Мирон Ефимыч?
– Как при Сергее висела.
Зарема вынесла на веранду кастрюлю с ухой и подсунула под неё пластиковую вывеску.
– Хорошая вещь оказалась, – усмехнулась повариха. – Не плавится.
Боцман без цепи носился по понтону и лаял на бакланов. Вернуть базу оказалось проще, чем снова научиться доверять. Начинать надо было с малого.
– Зарема, я тебе зарплату поднимаю. Из своих денег, не из тех, что свекровь накрутила.
– Из своих – это правильно, – кивнула Зарема. – Из своих оно слаще.
Что имеем — не храним, потерявши – плачем