В органайзере для таблеток четверг был полный. И среда наполовину.
Марина постояла над ним, потом высыпала синие половинки на ладонь, пересчитала и пошла в комнату.
— Мам. Ты таблетки со среды не пьёшь.
— Пью.
— Мам.
— Ну не пью. Что ты меня как маленькую.
— Открывай.
Тамара Ивановна проглотила, запила водой из чашки с отбитой ручкой и посмотрела в окно с обидой. Июнь, Автозавод, старый фонд, четвёртый этаж без лифта, потолки три двадцать и тополь под самой стеной, который никто не спилит, потому что дерево живое. Пух лежал на подоконнике серым войлоком: Марина вытирала его утром, а к обеду он снова был.
— Куда собралась?
— На работу до одиннадцати, потом вернусь. В двенадцать соцработница придёт, документы будем оформлять, надомное обслуживание.
— Не надо мне никаких чужих.
— Надо, мам. Суп на плите, только разогреть.
— Ты бы дома сидела. Что за работа — чужие головы мыть.
Марина не ответила. Она стояла в прихожей на одной ноге, натягивая туфлю, и поясница отзывалась знакомо — не болью даже, а тупым, тянущим гулом. Полтора года назад она подняла мать с пола в ванной. Одна. Мать тогда весила семьдесят четыре килограмма, Марина — пятьдесят восемь, и подняла она неправильно, спиной, потому что было не до техники.
Полтора года назад — это когда инсульт. Тогда всё решилось за два дня и как-то само собой. Старший, Слава, сказал по телефону: «Мариш, ты же одна, тебе проще». Игорь сказал: «Я на объекте, вообще никак». И Марина сдала свою однушку в Сормове тихой паре с ребёнком, собрала два чемодана и переехала к матери «на время». Про «время» ей потом не напоминали. Зато другое слово повторяли каждую неделю.
— Ну ты же у нас безотказная, Мариш, — бодро говорила Люся, жена Славы. — На тебе всё и держится. Мы-то люди подневольные.
Марина давно уже слышала в этом не похвалу, а короткий крепкий поводок. Но отвечала по привычке:
— Да ладно, что там.
Соцработница, Нина Васильевна, оказалась женщиной лет сорока пяти, с прямой спиной, папкой на молнии и той спокойной резкостью, которая бывает у людей, повидавших слишком много чужих семей.
— Тамара Ивановна, я вам зачитаю, что у нас в деле, вы кивайте, если верно, — сказала она, разложив бумаги на журнальном столике. — Заявление есть. Справка об инвалидности есть. Так, по жилищным условиям: квартира двухкомнатная, сорок четыре квадрата, собственник — Смирнов Вячеслав Сергеевич, договор дарения от июня прошлого года. За вами по договору сохранено право пожизненного пользования, зарегистрированы вы здесь же. Всё так?
Стало очень тихо. Слышно было, как во дворе кто-то заводит машину.
— Простите, — сказала Марина. — Как — собственник?
— Вячеслав Сергеевич. Сын?
— Брат. Мой старший брат.
— Ну да, сын Тамары Ивановны. Договор дарения. — Нина Васильевна подняла глаза от папки, посмотрела на Марину, потом на мать. — Это же не новость, я надеюсь.
Мать смотрела в телевизор, где шла реклама подсолнечного масла. Смотрела внимательно, вдумчиво, будто её всерьёз занимало это масло.
— Мам.
— Что.
— Ты квартиру Славе подарила?
— Ну оформили и оформили. Он сказал, чтобы волокиты потом не было. Наследство, нотариусы, полгода ждать, пошлины эти.
— Год назад. Когда?
— Не помню.
— Мам, ты после инсульта в июне из дома не выходила. Значит, нотариус приезжал сюда.
— Приезжала женщина какая-то, — неохотно сказала Тамара Ивановна. — В четверг. Ты на смене была. Славик привёз, сказал — подпиши, и не будешь ни о чём голову ломать.
Нина Васильевна аккуратно, без шума, застёгивала папку.
— Я у вас в коридоре подпишу остальное, — сказала она Марине. — Пойдёмте.
В коридоре, между вешалкой и старым трюмо, она сказала негромко:
— Я вообще не имела права это вслух озвучивать. Думала, вы в курсе. Извините.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не в курсе была я, а сказали вы. Мне бы никто не сказал.
Вечером Марина спросила прямо. Она полдня придумывала, как задать вопрос деликатно, и не придумала.
— Мам. А почему Славе?
— Потому что он мужчина. Ему нужнее.
— Что нужнее? Он в Кузнечихе живёт, у него трёшка, дача, Алёнка выросла, у неё своё жильё.
— Ты не понимаешь. Мужчина должен быть с квартирой. А у тебя своя есть.
— Одна. И я в ней полтора года не живу, потому что живу здесь. С тобой.
— Так тебя никто не заставляет!
Вот это была старая, отработанная фраза. Мать выкатывала её всегда в один и тот же момент — когда становилось неудобно.
— Не заставляет, — согласилась Марина. — Хорошо. Тогда в субботу пусть Слава приедет и посидит, а я поеду к себе, посмотрю, как жильцы, обои не оборвали ли.
— Нет уж, — быстро сказала мать. — Слава занятой. И он не умеет, он теряется.
— Мам, ему пятьдесят пять.
— Ну и что.
В салоне на проспекте пахло лаком и кофе из автомата. Марина работала на аренде кресла: пятнадцать тысяч в месяц хозяйке, дальше как заработаешь. Раньше зарабатывала прилично — у неё была своя очередь, женщины, которые ходили к ней по десять лет и звонили не «на стрижку», а «Мариночка, я к вам». Теперь очередь потихоньку разошлась. Клиентка звонит в пятницу, а Марина ей: ой, не могу, я маму на физио вожу. В среду: ой, у нас невролог. В субботу вообще нет, суббота — это когда никто из братьев не приезжает, значит, она.
— Марин, ты Зинаиду Павловну потеряла, — сказала Танька из соседнего кресла. — Она к Оксанке пересела. Извинялась даже. Говорит, я к Мариночке всей душой, но мне же надо когда-то краситься, а не когда у неё окно образуется.
— Знаю.
— Ты на себя-то посмотри. Парикмахер седая, с корнями.
— Танька.
— Что «Танька». Ты спишь вообще?
— Сплю. С четырёх до шести — отлично.
До четырёх она лежала и слушала: не встала ли мать, не шаркает ли, не упала. Левая сторона у Тамары Ивановны слушалась плохо, и ночью она иногда решала, что дойдёт до кухни сама. Один раз дошла. Марина в три ночи мыла пол в коридоре и уговаривала мать не плакать, а мать, всхлипывая, повторяла: «Ты не сердись, Мариночка». Это было единственное «Мариночка» за полтора года, от которого не хотелось лечь на этот пол рядом.
Семейный совет назначили на воскресенье. Приехали все.
Слава — крупный, седой, в футболке-поло, с той начальственной мягкостью, которая кончается ровно там, где ему возражают. Люся — с тортом и с готовой доброжелательностью на лице. Игорь, младший, худой, с телефоном в руке, «на объекте» даже когда сидит на диване. И Оксана, его жена, — женщина деловая, которая ведёт за мужа все разговоры, потому что Игорь такие разговоры не любит.
Двадцать минут говорили про пух, про то, что во дворе опять раскопали трубы, про Алёнку, которая обещала заехать и не заехала. Потом Слава отставил чашку.
— Ну что, давайте по маме.
— Давайте, — сказала Марина.
— Значит, так. — Он говорил не ей, он говорил в комнату, и Марина отметила это спокойно, как погоду. — Сиделка — мы узнавали. Оксана, сколько?
— Вахтой, с проживанием, — от тысячи девятисот в день, — отрапортовала Оксана. — Это под шестьдесят тысяч в месяц. И это ещё найти нормальную. У знакомых была — вынесли из квартиры всё, что не привинчено.
— Шестьдесят, — повторил Слава. — Нереально. Пансионат для пожилых…
— Даже не начинай, — сказала Люся. — Это же позор. Что люди скажут.
— Вот. Позор. Значит, вариант один. — Слава наконец посмотрел на сестру. — Мариш, ты со своей парикмахерской увольняешься, оформляешь официально уход — там платят что-то — и живёшь с мамой. Ты и так живёшь. Просто уже без этих метаний.
— По уходу за инвалидом первой группы платят тысячу двести, — сказала Марина. — Не в день. В месяц. Эта сумма не менялась лет пятнадцать.
— Ну и мы деньгами поможем. Когда сможем.
— Когда сможете.
— Марин, не начинай. — Слава повёл плечом. — У меня Алёнке помогать надо, у Игоря ипотека. Ты одна, тебе не привыкать. Тут не обсуждается.
В балконную дверь влетел пух и медленно поплыл над тортом.
— Что не обсуждается? — спросила Марина.
— Ну вот это всё. Решение.
— Кем принято? Я тут сижу. Я тоже дочь. А в решении, которое «не обсуждается», для меня нет ни одной строчки. Есть строчка «Марина увольняется». Про меня, но не для меня.
— Ой, началось, — сказала Люся ласково. — Мариш, ну ты же у нас безотказная. Что ты как эти психологи из интернета заговорила.
— Мам, — Марина повернулась к креслу. — А ты как считаешь?
Тамара Ивановна поправила плед на коленях.
— Слава дело говорит. Он старший. Он умный.
Они уехали в десятом часу, оставив половину торта и всю посуду. Марина посуду вымыла, мать уложила, послушала, как та засопела, и села на кухне. Свет не включила — хватало фонаря во дворе.
Набрала в телефоне как есть, по-человечески: «обязана ли одна дочь ухаживать за матерью, если есть братья». Потом: «алименты на содержание родителей». Читала медленно, дважды, шевеля губами, как в школе.
Выходило вот что. Содержать нетрудоспособного нуждающегося родителя обязаны все трудоспособные совершеннолетние дети — восемьдесят седьмая статья Семейного кодекса. Все, а не тот, кто ближе живёт. Если родитель предъявляет иск к одному ребёнку, суд всё равно вправе учесть остальных детей и определить размер участия для каждого — независимо от того, к кому именно подан иск. Плюс восемьдесят восьмая: при тяжёлой болезни родителя, при необходимости оплаты постороннего ухода дети привлекаются к дополнительным расходам — и уже понесённым, и будущим. Но взыскать можно только то, что подтверждено документами.
И отдельно, чего Марина не знала совсем: обязать человека физически ухаживать не может никакой суд. Ни один. Деньгами — да. Руками, спиной, ночами — нет. Это уже не закон, это совесть, а совесть у каждого своей вместимости.
Она посидела ещё немного, потом достала из буфета чистую тетрадь в клетку, восемнадцать листов, и написала на первой странице: «Июнь». Дальше — дату, «аптека, 1 340, торасемид, аторвастатин, пелёнки». И рядом честно приписала: «нужны чеки, взять детализацию по бонусной карте».
Полтора года. Она заводила эту тетрадь на полтора года позже, чем надо было, и стыдно было не перед братьями, а перед собой — вот этой, пятидесятидвухлетней, которая в темноте на чужой кухне линует графы.
Дальше пошла работа, которую Марина делала так же, как всё в жизни: тщательно, молча, без объявлений.
В аптеке на углу дали распечатку покупок по бонусной карте за четырнадцать месяцев. Девочка на кассе удивилась:
— А вам зачем?
— Для отчётности.
— А. Ну да, у меня мама тоже.
Выписку по своей карте она заказала в приложении банка — там были суммы, но не было наименований, и это Марина сообразила сама: одна выписка ничего не докажет, к каждой строчке нужен чек с составом. Половину чеков она нашла в приложении налоговой, куда они падали автоматически всё это время, а она даже не знала. В поликлинике взяла копии назначений. Такси — вся история поездок сохранилась, до рубля, включая ту февральскую ночь, когда мать «просто посидела у окошка», и они три часа сидели в приёмном покое тринадцатой больницы.
Нина Васильевна, когда поняла, зачем это, лишнего не сказала. Открыла свой журнал:
— Отмечать, кто приходил, как часто и что делал?
— Если можно. И даты.
— Можно, я и так пишу. — Она помолчала. — Я вам одно скажу, Марина Сергеевна. Я на этом участке одиннадцатый год. У меня двадцать два человека. Из них шестнадцать смотрит дочь. При живых сыновьях смотрит дочь. Одна женщина в позапрошлом году слегла с кризом и умерла раньше матери. Мать до сих пор жива, за ней теперь смотрю я.
— Утешили.
— Я не утешаю. Я говорю, чтоб вы себя плохой не считали, когда начнёте.
С братьями Марина ничего не обсуждала. Она просто перестала звонить и стала писать. И они, ничего не подозревая, отвечали.
«Слав, в субботу приедешь? У меня три записи». — «На этой неделе не смогу, крышу докрываем».
«Игорь, надо на памперсы и анализы, скинь пять». — «Переведу потом, сейчас глухо».
«Слава, надо к неврологу свозить, я её одна по лестнице не спущу». — «Ты же там всё равно. Соседа попроси».
Отдельно лежало сообщение от Люси: «Мариш, мы тебе так благодарны, ты просто ангел. Я Славе говорю — сестра у тебя золото. Он аж прослезился».
Алёна приехала в конце июля без предупреждения, с пакетом черешни. Двадцать восемь лет, худая, в очках, работает в конторе на Мещере, дочь Славы от первого брака. С бабушкой посидела двадцать минут, потом ушла на кухню и стала мыть черешню, хотя её не просили.
— Теть Марин. Мне стыдно будет, но я скажу.
— Говори.
— Я в субботу на даче была. Папа с дядей Игорем беседку доделывали, я в машине сидела, окна открыты. Они обсуждали ремонт. Здесь, в этой квартире. — Она положила телефон на стол экраном вверх. — А потом папа меня попросил бумаги из бардачка достать, и я вот это сфотографировала.
Смета. Печатный лист, шапка бригады, адрес — Краснодонцев, номер дома, номер квартиры. Демонтаж перегородки. Замена стояков и разводки. Выравнивание стен, стяжка, электрика под ключ. Дата — прошлый месяц. Итог внизу: миллион двести тысяч, без мебели.
— И что они говорили? — спросила Марина.
Алёна сняла очки. Без очков лицо у неё было совсем детское.
— Папа говорил, что при бабушке начинать нельзя, пыль, а «когда её не станет» — снесёт стену, выйдет студия, и такое сразу берут. Тётя Оксана спросила: а Марина не начнёт претендовать. — Алёна помолчала. — А папа сказал: на что, она даже не прописана, пусть спасибо скажет, что полтора года на всём готовом жила.
Черешня в дуршлаге стекала, капли стучали в мойку.
— На всём готовом, — повторила Марина.
— Теть Марин…
— Я не про это даже. Я про «когда её не станет». Они там сроки прикидывают под стяжку, а я ей вчера в два ночи пятки мазала, она жаловалась, что горят.
— Я папу люблю, — сказала Алёна. — Но он неправ, и я больше не могу сидеть с приличным лицом. Скиньте себе фото. И знаете что? Он не злой. Он просто уверен, что вы никогда не встанете и не уйдёте. Он на это ставит.
— Я знаю.
— Встаньте. Я вас очень прошу.
Собрала всех Марина сама, во вторую субботу августа, и торт купила тоже сама — чтобы никто не мог сказать, что пришёл в гости. Нину Васильевну попросила зайти к четырём: не участвовать, просто быть в квартире.
— Что за собрание? — спросил Слава.
— По маме. Как в прошлый раз. Только теперь обсуждается.
Она положила на стол тетрадь в клетку — уже исписанную больше чем наполовину, с вклеенными распечатками и загнутыми уголками.
— Это что? — спросила Оксана.
— Расходы. За четырнадцать месяцев, только то, что подтверждено чеком, назначением или выпиской. Лекарства, памперсы, пелёнки, такси в больницы, анализы, коммунальные платежи по этой квартире. Триста восемьдесят одна тысяча. Реально больше, но я считаю доказуемое.
— Ты нам счёт выставляешь? — медленно проговорил Слава.
— Я вам выставляю выбор. Их два. — Марина открыла последнюю страницу, где было записано крупно, чтобы самой не сбиться. — Вариант первый: я ухаживаю дальше. Но не потому что я одна, а по нотариальному соглашению об уплате алиментов на содержание мамы, где прописана доля каждого из троих детей. Троих, Слава. Меня в том числе, я тоже дочь и тоже плачу. Ежемесячно, до десятого числа. Такое соглашение имеет силу исполнительного листа: кто забудет — я не в переписку пишу, я иду к приставам. Плюс отдельным документом — возмещение того, что я уже вложила, две трети от суммы в тетради.
— Второй? — тихо спросила Оксана.
— Второй проще. Считаем вместе. Пенсия у мамы двадцать восемь тысяч. Сиделка вахтой — пятьдесят шесть. Лекарства, аптека, коммуналка — ещё около двадцати. Не хватает почти пятьдесят. Делим на три — по семнадцать с человека, я плачу свои семнадцать наравне с вами. И я возвращаюсь к своему креслу и к своим клиенткам, которых у меня осталось меньше половины.
Молчание было густое, слышно было тополь за окном.
— Ты в своём уме? — сказал Слава. — Ты мать продаёшь.
— Нет. Я перестаю содержать её в одиночку. Разница есть, подумай.
— Она тебя вырастила!
— Она нас троих вырастила. Одинаково. Только вот странность: когда речь про квартиру, детей у неё было трое — то есть уже нет, простите, один. А когда про ночные подъёмы, детей одна я.
— Какое ещё «про квартиру», — не отрываясь от телефона, сказал Игорь.
— Игорь, положи телефон. Я знаю про дарение.
Телефон он положил.
— Год назад мама подписала договор дарения на Славу. Нотариус приезжала сюда, в четверг, я была на смене. Узнала я месяц назад от постороннего человека, случайно, при маме. Мама объяснила: «Он мужчина, ему нужнее». Хорошо. Это её квартира и её воля, я не оспариваю и не собираюсь. У меня своя однушка есть, я её двенадцать лет выплачивала.
— Ну и о чём тогда разговор, — быстро сказал Слава.
— О том, что я полтора года вкладывала деньги и спину в квартиру, которая принадлежит тебе. И о том, что в день, когда мамы не станет, ты как собственник имеешь полное право предложить мне освободить жильё. И я уйду, потому что прав у меня здесь ноль: я не собственник, не наследник этой квартиры, я тут даже не зарегистрирована. Ни доли, ни компенсации. Только тетрадь.
Она положила рядом телефон с фотографией сметы.
— И вот это. Краснодонцев, дом, квартира. Демонтаж перегородки, стояки, стяжка. Миллион двести. Дата — июль.
Люся стала очень красная. Оксана уставилась в чашку. Слава молчал секунд десять, а потом сделал то, что делал всегда, когда его прижимали, — повысил голос:
— Это подло! По чужим бумагам шарить — подло!
— Ага, — сказала Марина. — Вот это у нас в семье и есть подлость. Не сроки под ремонт прикидывать. А сфотографировать.
— Мариночка, — вдруг сказала мать из кресла. — Не ссорьтесь. Славик, не кричи, у меня голова.
— Мам, я не ссорюсь. Один вопрос, и всё. — Она повернулась к брату. — Слав. А если у меня через год спина откажется? У меня протрузии, невролог в марте сказал: ещё раз так поднимете — и ляжете рядом. Вот я лягу. Вы кого позовёте?
— Ну что за разговоры.
— Нет, ответь. Кого? Друг друга? Ты Игоря позовёшь? Игорь тебя?
Слава открыл рот и закрыл. И в этой паузе, в две секунды, Марина увидела, как у него в глазах всё очень быстро посчиталось. Он был неглупый мужик, её старший брат. Он посчитал субботы. Ночи. Очереди к врачам, комиссию, запах в комнате по утрам. И как это всё будет выглядеть, если ляжет на него.
И он смягчился. Мгновенно, как выключателем щёлкнул.
— Марин. Ну ты чего. Ты же сестра. — Он даже руку протянул через стол, накрыл её пальцы своей ладонью. — Слушай. Мы с Люсей думали… Ты живи здесь сколько надо. Я тебе комнату оставлю. Хоть навсегда. Зарегистрирую, если хочешь. Ты с чего вообще взяла, что мы тебя выгонять будем?
Марина посмотрела на его тёплую тяжёлую руку с обручальным кольцом, врезавшимся в палец.
— Ты не расщедрился, Слава. Ты испугался, что придётся приезжать по субботам.
Он руку убрал.
У нотариуса на Кирова было душно, вентилятор гонял тёплый воздух по подоконнику. Нотариус, женщина с усталым лицом, объяснила сразу и без жалости:
— Соглашение об уплате алиментов заключается между плательщиком и получателем. Получатель у нас — Тамара Ивановна, дееспособности она не лишена, значит, подписывает лично. Деньги поступают на её счёт, с него оплачивается сиделка и аптека. Марина Сергеевна здесь — такой же плательщик, как и братья, со своей долей. Хотите, чтобы дочь распоряжалась счётом, — оформляйте доверенность, отдельным документом.
— А по прошлым расходам? — спросила Марина.
— Это другая история. Дополнительные расходы на родителя, восемьдесят восьмая статья. Уже понесённые вами. Либо соглашение с братьями о возмещении — вот черновик, я посмотрела ваши документы, к сумме претензий по форме нет, — либо в суд. Суд, скажу честно, может и урезать, и рассрочить. Соглашение выгоднее, если подпишут.
Подписали. Игорь молча, Слава последним, аккуратно. Надевая колпачок на ручку, сказал негромко:
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я перестала быть безотказной. Тебе неудобно, а мне первый раз за полтора года спокойно.
— Мать не переживёт.
— Переживёт. Она крепкая, Слав. Она инсульт пережила и год после инсульта, пока ты крышу докрывал.
Марина выбрала второй вариант — сиделку. Не сразу; сначала думала, что теперь, с деньгами, останется и будет легче. В первую же ночь после нотариуса поняла: легче не будет, потому что дело было не в деньгах.
Договор с жильцами в Сормове кончался тридцать первого августа: они уезжали к родне в Дзержинск. Новых искать она не стала. Сидела с калькулятором на той же тёмной кухне и считала: двадцать пять тысяч аренды против собственной крыши. Двадцать пять тысяч в её жизни были деньги. Крыша была больше.
Двадцать девятого августа она вынесла в подъезд свои два чемодана. Те самые.
— Ты меня бросаешь, — сказала Тамара Ивановна из кресла.
— Мам, я к себе. Я буду приезжать. Два раза в неделю Нина Васильевна, четыре дня сиделка Валентина Егоровна, ты с ней про Кострому полчаса разговаривала, она тебе понравилась. И я по средам и воскресеньям. И телефон, я всегда на связи.
— У меня дочь есть, а за мной чужая баба ходить будет.
— У тебя ещё двое детей есть.
— Так они же мужчины!
Марина застегнула молнию на чемодане. Спина отозвалась.
— Мам. Я не в обиде, что квартира Славе. Правда. Я в обиде, что ты за полтора года ни разу не спросила, как я. Ни разу. Ты спрашивала, купила ли я кефир.
— Так кефир же нужен, — сказала мать.
График дежурств братья составили в сентябре — впервые в жизни. Алёна прислала фотографию: лист А4 на холодильнике, расчерченный по линейке рукой Славы, квадратики, фамилии, сверху печатными буквами «СЕНТЯБРЬ».
— Теть Марин, вы бы слышали, — рассказывала Алёна по телефону, посмеиваясь и одновременно как бы извиняясь. — Папа в свою первую ночь встал к бабушке три раза. Утром звонит мне в семь и говорит: «Алён, я не понимаю, как она полтора года так жила». Я спрашиваю: пап, ты про бабушку или про тётю Марину? Он помолчал и говорит: про обеих.
— И что?
— И трубку положил.
Слава платил вовремя. Игорь — с опозданием на три-четыре дня, но платил; один раз попробовал не заплатить, и Марина ровно, без всякого удовольствия, напомнила ему, что у соглашения сила исполнительного листа. Деньги пришли в тот же вечер. Оксана перестала здороваться. Люся, наоборот, начала писать длинные добрые сообщения, и Марина отвечала одним словом, а потом перестала читать.
К октябрю в салоне снова стала собираться очередь. Зинаида Павловна вернулась ещё в сентябре — села в кресло, посмотрела в зеркало и сказала:
— Мариночка, а вы посвежели.
— Я выспалась, Зинаида Павловна. Три ночи подряд.
— Ой, а я вот свою маму восемь лет… А потом брат приехал на похороны и сказал, что квартиру надо делить.
Спина побаливала, но невролог назначил курс, и стало терпимо. По вечерам Марина ходила в бассейн в ФОКе, двенадцать занятий по акции. Однушка была маленькая, с щербатым линолеумом и видом на трансформаторную будку, и Марина любила её так, как любят место, из которого никто не имеет права попросить тебя выйти.
А мать перестала брать трубку.
Не сразу. Сначала брала, но говорила скупо: «нормально», «ничего не надо», «Валентина сварила». Потом пошли ровные длинные гудки. Марина приезжала — открывала сиделка. Мать в кресле, лицо ясное, взгляд куда-то мимо.
— Здравствуй, мам. Я курицу привезла и творог, который ты любишь.
— Спасибо, поставь.
И потом полтора часа — телевизор, погода, у соседки внук поступил. А однажды, когда Марина в прихожей обувалась, мать сказала, не поворачивая головы:
— Славик рассказал, что ты с них деньги взяла.
— Я взяла с них деньги на тебя. На твою сиделку и твои лекарства. И свою долю плачу такую же.
— Родная мать. А ты через нотариуса.
— А как надо было?
— По-человечески надо было.
Марина стояла на одной ноге, с туфлей в руке, в коридоре, где пахло старым деревом и валокордином, и в трюмо отражалась седая женщина пятидесяти двух лет.
— Мам. По-человечески я полтора года. По-человечески — это когда я тебя с пола в ванной поднимала и спину сорвала. И знаешь, что мне за это было? «Ты одна, тебе не привыкать».
Мать поджала губы и стала смотреть в телевизор.
— Ну ладно, — сказала Марина. — Я в среду приеду.
— Как хочешь.
В среду она привезла творог. Четырёхпроцентный, другой мать не ела. Тамара Ивановна сказала «спасибо, поставь» и прибавила звук.
Искал женщину с квартирой