Мой телефон лежал на тарелке Карины, экраном вверх.
– Пин-код ты так и не сменил, – сказала жена. – День рождения мамочки. Очень трогательно.
Я стоял в дверях кухни с полотенцем на шее. После душа вода ещё капала с волос мне за ворот, и я почему-то думал только об этом.
На экране было открыто банковское приложение. Столбиком, одна под другой, шли одинаковые строчки: «Римма Павловна Л. – 11 800 ₽». Двенадцатое июня. Двенадцатое мая. Двенадцатое апреля.
– Ну? – Карина постучала ногтем по стеклу. – Мне дальше листать или сам скажешь, сколько их там?
– Три года, – сказал я.
– Три года, – повторила она. – Три года ты таскаешь деньги из семьи и молчишь. Я-то думаю, куда у нас всё уходит. А у нас, оказывается, пенсионный фонд имени Риммы Павловны.
Я сел напротив. Чайник на плите тихо щёлкнул и затих. Время было без двадцати двенадцать, дети давно спали, и ругаться приходилось шёпотом, от которого слова звучали ещё злее.
– Это не из семьи, Карин. Это за свет, за воду, за отопление. За эту вот кухню, – сказал я. – Ты сама сказала отцу: квартира ваша, вот и платите.
– И правильно сказала! Собственник платит. Так везде, Костя, так по закону.
– Отец ради этих платежей пошёл сторожить стоянку. В семьдесят один год. Через ночь в будке с обогревателем.
– Это его выбор. – Она пожала плечами. – Я его в будку не сажала.
Её телефон загудел рядом с сахарницей. На экране высветилось «Марат». Карина сбросила звонок, не глядя.
– Работа, – сказала она. – Счётчики. Люди в двенадцать ночи показания передают, совсем совести нет.
Дверь дальней комнаты скрипнула. В коридор вышла тёща, Лидия Марковна, придерживая на груди халат с павлинами.
– Что за шум на ночь глядя? – спросила тёща. – Я только задремала.
– Мам, полюбуйся. – Карина развернула к ней экран. – Наш тихоня три года содержит своих.
Лидия Марковна посмотрела в телефон, потом на меня и поджала губы.
– Я всегда говорила, Кариночка, – сказала она. – В тихом омуте. – И тут же другим голосом, деловым: – Костенька, ты меня завтра на дачу везёшь, не забыл? К восьми, пока мост не встал.
– Не забыл, – сказал я.
– Вот и хорошо. Рассаду надо полить, а то сгорит.
Она ушла. Карина смотрела на меня так, будто ждала, что я сейчас заплачу и попрошу прощения. За все годы брака она ни разу не угадала, что я сделаю дальше. Наверное, потому что раньше я почти ничего не делал.
Я взял телефон с её тарелки. Открыл раздел автоплатежей и развернул к ней экран.
– Смотри, – сказал я. – Двенадцатого числа. Каждый месяц. Как было, так и будет.
– Ты сейчас серьёзно?
– Серьёзно. Можешь ещё раз прочитать, пин-код ты знаешь.
Карина поднялась. Стул проехал по плитке с визгом, и где-то за стенкой заворочалась Варя.
– Хорошо, – сказала Карина. – Тогда я тоже кое-что поставлю на автоплатёж. Увидишь.
Она вышла. Я остался сидеть над остывшим чаем, потом пошёл гасить свет в прихожей.
Там на стене висел отцовский барометр. Латунный круг размером с тарелку, толстое стекло, стрелка и старые надписи по дуге: «Буря», «Дождь», «Переменно», «Ясно». Отец полвека каждое утро стучал по нему пальцем, прежде чем выйти из дома.
Я тоже постучал. Стрелка дёрнулась и сползла к «Переменно».
Утром я вёз тёщу на дачу в Бор. На мосту стояла пробка, и Лидия Марковна успела рассказать мне про чужую рассаду, про соседку с тремя кошками и про свою поясницу. Про ночь она заговорила, только когда мы съехали на борскую сторону.
– Ты, Костенька, на Карину не обижайся. Она за семью болеет. За детей.
– Я не обижаюсь.
– Вот и молодец. А твои – люди пожилые, им много не надо. Хлеба да молока, – сказала тёща и поправила на коленях сумку. – А вам ещё детей поднимать.
– Мои, Лидия Марковна, за ваш хлеб с молоком платят. Каждый месяц.
– Ну так квартира-то их, – удивилась она. – Кто ж за них платить будет. Бензин, кстати, ты сегодня заправлял? Я на обратную дорогу пирожков положу.
Пирожков она положила четыре. Я съел один у шлагбаума и только потом позвонил матери.
– Костенька? – Мама сразу понизила голос, будто нас могли подслушать через весь город. – Что-то случилось? Ты в такое время не звонишь.
– Карина нашла переводы.
Мама помолчала. Я слышал, как у неё на кухне бормочет радио.
– Ой, – сказала мать. – Я ведь просила тебя. Не говори ей, сынок, не надо ссор.
– Я и не говорил. Она сама влезла в телефон.
– Ну и что теперь будет? Извинись перед ней, Костенька. Ради детей. Скажи, больше не будешь, а мы как-нибудь сами. Отец вон на стоянку ходит, справимся.
– Извиняться за то, что вы платите за чужую жизнь? Нет, мам.
– Только не из-за нас, – сказала мать. – Слышишь? Только не из-за нас вы ругайтесь. Отец вон билеты в Петербург на холодильник под магнит повесил, каждое утро на них смотрит. Девятого августа с внуками едем, всё как задумали. Не порть ему, ладно?
– Не испорчу, – сказал я.
Телефон пискнул сразу после того, как я дал отбой. Сообщение от Карины, без точки в конце, как она всегда пишет, когда злится:
«В воскресенье дети к твоим не идут. И вообще больше не идут»
В субботу вечером Карина собрала всех на кухне. Это у неё называлось «поговорить по-человечески»: все сидят, она стоит, и говорит только она.
Тимофей пришёл с маминым старым планшетом, он давно перешёл к нему по наследству вместе с треснутым чехлом. Варя забралась на табуретку с ногами. Лидия Марковна устроилась у окна, в своём кресле, которое переехало к нам из её прежней жизни.
– Значит, так, – сказала Карина. – К бабушке с дедушкой по воскресеньям вы больше не ходите.
– Почему? – спросила Варя.
– Потому что я так решила.
Тимофей поднял глаза от планшета. Ему четырнадцать, и за последний год он научился смотреть на мать так, что она начинает объяснять, хотя не собиралась.
– Мам, это из-за денег? Я слышал ночью.
– Подслушивать нехорошо, – сказала тёща.
– Я не подслушивал. Вы на всю квартиру шептались.
Карина упёрлась руками в стол.
– Хорошо, раз ты такой взрослый. Восемь лет назад я просила бабушку с дедушкой по-человечески. Продайте, говорю, свои хоромы, купите себе однушку, а нам нормальную трёшку. Всем бы хватило. Им вдвоём было девяносто шесть метров, а нам вчетвером – сорок два на пятом этаже. Они отказались.
– Это вообще-то дедова квартира, – сказал сын.
– Была дедова, стала семейная, – ответила за дочь Лидия Марковна. – Когда я без угла осталась, кто меня пустил? Карина пустила. Вот и поменялись по-родственному: старики в двушку, а мы сюда, всем места хватило.
– Ба, а ты почему без угла осталась? – спросил Тимофей.
– Продала свою однушку, Тимоша. За долги. Жизнь такая.
Она полезла в карман халата за очками, и на стол вывалилась связка ключей. Ключей там было штук девять, на толстом кольце, с брелоком-тапочком и биркой из клеёнки. У завхоза в моей конторе связка была тоньше.
– Ба, – сказал Тимофей, – а от чего у тебя столько ключей, если тебе жить негде?
Варя прыснула в ладони. Лидия Марковна сгребла связку и сунула обратно в карман.
– От прошлой жизни, – сказала она. – Много будешь знать, скоро состаришься.
– Тимофей! – Карина хлопнула ладонью по столу. – Хватит. Вопрос решённый. Бабушка с дедушкой поступили некрасиво, и пока они не научатся уважать нашу семью, вы к ним не ходите.
– Они платят за нашу квартиру, – сказал Тимофей. – Это некрасиво?
– За свою квартиру, – поправила Карина. – Свою. Они собственники.
Варя посмотрела на меня. У неё дрожал подбородок, как всегда перед слезами, и она ждала, что я скажу что-нибудь, после чего всё станет как раньше.
– Тимофей, – сказал я. – Завтра в двенадцать идём к деду. Варя, ты тоже.
Карина повернулась ко мне всем корпусом. Так поворачиваются, когда дают время передумать.
– Варя никуда не идёт, – сказала она. – Ей девять лет, и она будет со мной.
– А я? – спросил Тимофей.
– А ты как хочешь. Раз тебе дед дороже матери.
Варя заплакала уже по-настоящему. Карина взяла её за руку и увела в детскую, и через стенку было слышно, как она что-то говорит ей ласково и долго.
Тимофей уткнулся обратно в планшет. Лидия Марковна посидела ещё минуту, потом сказала в пространство:
– Ну вот. Добились своего.
В воскресенье мы поднялись к родителям на пятый этаж. Хрущёвка без лифта, сорок два метра, наши бывшие сорок два. Отец встретил нас на третьем: ходил за хлебом и стоял на площадке, держась за перила, пережидал колено.
– Я не устал, – сказал отец. – Я на окно смотрю. Там голубь.
Голубя за окном не было. Тимофей забрал у него пакет, и дальше они поднимались вдвоём впереди меня, отец рассказывал ему про ступеньки на крейсере, такие крутые, что по ним сбегают задом.
Мама увидела нас в дверях и сразу посмотрела за наши спины.
– А Варенька?
– Варя дома, мам.
Она ничего не спросила. Пошла на кухню и стала ставить на стол пять тарелок, потом одну убрала обратно в шкаф.
– Ты зачем мальчика против матери повёл? – тихо сказала она мне у раковины. – Надо было уступить. Ну не пришли бы в воскресенье, пришли бы через месяц. Только не из-за нас, Костенька.
– Мам, она запретила совсем.
– Совсем ничего не бывает. Остынет.
За столом отец положил передо мной квитанцию. Сложенную вчетверо, с жирным пятном от масла на сгибе.
– За январь, – сказал отец. – Четырнадцать двести, зимой свет больше нагорает. А в среднем как раз твои одиннадцать восемьсот. Я посчитал. Я за всё, Костя, посчитал. Вот, держи, это теперь у тебя будет.
– Двенадцать тысяч в месяц? – Тимофей перегнулся через стол. – За то, что мы там живём?
– За девяносто шесть метров в сталинке, – сказал отец. – С потолками три двадцать. За такие деньги, внук, я бы раньше в санаторий съездил. На неделю.
– Боря, – сказала мама.
– Что «Боря»? Мальчику четырнадцать лет, пусть знает, сколько стоит потолок.
Он встал, снял с холодильника из-под магнита два листа и положил их рядом с квитанцией. Распечатанные билеты, ровные, без единого загиба. Под расстёгнутым воротом рубашки у него синела тельняшка.
– А вот это главное, – сказал отец. – Девятого августа, поезд на Петербург, вечером. Пятеро: я, бабушка, папа, ты и Варвара. В Кронштадте покажу вам Якорную площадь и где мы в семьдесят третьем стояли. Я тридцать лет обещал.
– Дед, Варю мама не пускает, – сказал Тимофей.
Отец разгладил билеты на скатерти ладонью, хотя они и так лежали ровно.
– К девятому августа отпустит, – сказал он. – Костя, барометр мой там висит? Не сняли?
– Висит.
– Стучи по нему по утрам. Ему без этого скучно.
Мой телефон завибрировал, когда мама разливала чай. Карина прислала видео: Варя сидит на кровати, лицо мокрое, и всхлипывает в подушку. Под видео одна строчка:
«Довольна теперь твоя мама?»
Через полторы недели, в четверг, Тимофей позвал меня из своей комнаты. Позвал странно, не криком через квартиру, а вышел в коридор и махнул рукой.
– Пап. Иди сюда, только тихо.
Он сидел на кровати с маминым старым планшетом. На экране был открыт «Телеграм», и я не сразу понял, чей.
– Это мамин, – сказал сын. – Она не вышла из своего аккаунта, когда мне планшет отдавала. Я раньше не смотрел, честно. А сейчас сообщение выскочило поверх игры.
Сообщение было от Марата. Того самого, который звонил ночью «по счётчикам».
«Карина, добрый вечер. За июль перевёл 20 000, как обычно. Колонка в ванной опять подтекает, Лидия Марковна в прошлый раз обещала мастера. Показания по Сормовской скину в выходные».
– Пап, – сказал Тимофей. – Бабушка же продала свою квартиру. За долги. Она сама говорила.
Я взял планшет и стал листать вверх. Переписка шла длинная, ровная, как те мои двенадцатые числа. «За июнь перевёл». «За май». «Счётчики скинул». «С Новым годом, Карина, спасибо, что не подняли цену». Я листал минуты три, пока палец не устал.
Первое сообщение было отправлено в апреле двадцать первого года. Того самого апреля, когда тёща сидела на нашей кухне в сорока двух метрах и плакала, что осталась без угла.
«Здравствуйте, я по объявлению. Однушка на Сормовской ещё сдаётся?»
– Пап, – сказал Тимофей ещё раз. – Это что, получается, бабушка врала?
– Получается, – сказал я. – Дай мне планшет до утра.
– Ты маме скажешь, что это я?
– Скажу, что это Марат.
Карина сидела на кухне над рабочими квитанциями, которые принесла домой доделывать. Лидия Марковна мыла чашку у раковины и что-то ей рассказывала про соседку по даче.
Я положил планшет между бумагами экраном вверх. Ровно так, как полторы недели назад моя жена положила на тарелку мой телефон.
Карина прочитала. Лицо у неё не поменялось, только ручка в пальцах замерла.
– Ты залез в мою переписку?
– Она сама пришла. В планшет сына, поверх его игры.
Тёща выключила воду. Повернулась, вытирая руки о полотенце, и я видел, как она прикидывает, что именно я успел прочитать.
– Костенька, ты только не горячись. Это не то, что ты думаешь.
– А что это, Лидия Марковна? Вы продали квартиру за долги. При мне. Плакали у нас на кухне, в сорока двух метрах.
– Долги были, – сказала тёща с достоинством. – Моральные. Перед дочерью.
– Мама подарила мне квартиру, – перебила Карина. – Четыре года назад. Оформили дарственную, всё по закону. Это моё, Костя. Моё личное, и при разводе не делится, если ты вдруг собрался считать.
– Я собрался считать другое. Двадцать тысяч в месяц, четыре года. И три года из них мои родители платили за то, что вы с мамой живёте у них. А мама твоя, получается, к себе на Сормовскую раз в месяц ездит?
Тёща машинально похлопала по карману халата. Там глухо звякнуло.
– Счётчики снимаю, – сказала она. – Должен же кто-то за жильцами смотреть.
– Это запас, – сказала Карина. – На чёрный день. Для твоих же детей, между прочим. У твоих родителей девяносто шесть метров было, а у моей мамы что? Однушка в Сормове. Я должна была ей хоть что-то сохранить.
– Ты ей сохранила. И квартиру, и комнату в квартире моего отца.
Я достал телефон. Открыл переписку на планшете, сфотографировал первые сообщения и последнее, про двадцать тысяч и колонку. Отправил всё отцу. Потом то же самое маме.
– Что ты делаешь? – спросила Карина и поднялась.
– То же, что и ты. Показываю, куда уходят деньги.
– Ты им отправил? Им?
– Им. Они три года платили за ваш запас. Имеют право знать.
Карина вырвала у меня планшет и прижала его к груди, как будто там ещё было что спасать. Лидия Марковна опустилась на табурет у раковины и сказала, глядя в пол:
– Ну вот. Опозорил на старости лет.
– Хорошо, – сказала Карина. – Хорошо, Костя. Тогда никакого Петербурга. Ни Варе, ни Тимофею. Пусть твой отец едет один в свой Кронштадт.
В субботу я поехал к родителям один. Отец сидел на кухне с телефоном и в очках, увеличивал фотографии двумя пальцами, как его учил Тимофей.
– Двадцать тысяч, – сказал отец. – Каждый месяц. Четыре года. А я по ночам в будке сижу, считаю, хватит ли на капремонт.
– Боря, не начинай, – сказала мама.
– Я не начинаю, я заканчиваю. – Отец снял очки и положил их на телефон. – Значит, так, Костя. Квартира наша по бумагам. Наша с матерью. Пусть Карина с Лидией Марковной едут в свою Сормовскую, там как раз однушка свободная будет, Марата попросят. А мы с матерью вернёмся домой. Я завтра сам схожу и скажу.
Мама поставила на стол тарелку с сырниками так резко, что один соскользнул на клеёнку.
– А дети? – спросила она. – Варенька с Тимошей тоже в Сормово? В однушку?
– Дети пусть с нами остаются, если захотят, – ответил отец. – Места хватит.
Это было самое простое. Сказать «да», и через неделю отец снова стучал бы по барометру в своей прихожей, а Лидия Марковна снимала бы счётчики у себя дома, без поездок. Я это понимал и тогда, за сырниками.
Не смог. Не потому что жалко было Карину. Я представил, как Тимофей стоит в коридоре и смотрит, как отец с дедом выносят его мать с тёщей за дверь вместе с креслом и павлиньим халатом. Он бы запомнил это навсегда. Мне не хотелось быть тем, кого он так запомнит, и ещё больше не хотелось считать метры. Она считала их за нас обоих восемь лет.
– Не надо, пап, – сказал я. – Не так.
– А как?
– Не знаю пока.
– Вот и хорошо, что не знаешь, – сказала мама. – И не надо. Только не из-за нас, Костенька. Дождитесь хоть поездки. Съездим, отдохнёте друг от друга, а там она остынет.
– Она сказала, детей в Петербург не пустит, – сказал я.
Отец посмотрел на холодильник, где под магнитом висели распечатанные билеты.
– Билеты на детей куплены, – сказал он. – Отец у них есть. Или нет?
– Есть, – сказал я. – Девятого едем, как ты задумал.
Девятого августа Карина с утра была ласковая. Сварила детям какао, помогла Варе выбрать платье в дорогу и сама нашла ей заколку с ракушкой, которую та искала с весны.
Я ждал крика, слёз, запертой двери. Ничего этого не было. В пять вечера, когда мы обувались в прихожей, Карина вынесла из спальни синюю пластиковую папку на кнопке, толстую, с бумагами внутри.
– Документы, – сказала она и сама сунула папку в мой рюкзак, в передний карман. – Варино свидетельство, Тимофеев паспорт, полисы. Не потеряй, ты вечно всё теряешь.
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что. Я же не зверь.
Лидия Марковна стояла у двери своей комнаты и улыбалась. Потом вынесла Варе пакет пирожков в дорогу, тёплый ещё, завязанный узлом.
– Кушай, ласточка. В поезде кормят плохо.
Варя прижала пакет к груди и посмотрела на мать, всё ещё не веря. Карина поцеловала её в макушку, потом Тимофея, хотя он увернулся. Меня не поцеловала.
Над их головами висел отцовский барометр. Я постучал по стеклу, выходя. Стрелка не двинулась.
На перроне Московского вокзала родители стояли у шестого вагона с двумя сумками и пакетом. Отец был в белой фуражке с якорем, которую мама не разрешала ему надевать в городе двадцать лет. Сегодня разрешила.
– Варвара! – Отец присел, насколько пускало колено, и Варя повисла у него на шее. – Ну, юнга. Готова к походу?
Проводница, молодая, с косой под пилоткой, взяла у отца распечатки.
– Документы на всех, пожалуйста.
Я расстегнул рюкзак. Папка была на месте. Я открыл кнопку, вытащил бумаги и стал перебирать их прямо на весу, а проводница ждала, глядя мимо меня на часы.
Два полиса. Справка из бассейна для Вари, прошлогодняя. И сложенная вчетверо квитанция за январь, с жирным пятном на сгибе. Отцовская. Та самая, что с июля лежала у меня в ящике стола, под зарядками.
Свидетельства о рождении не было. Паспорта Тимофея тоже.
– Мужчина, – сказала проводница. – Без документов не посажу. Это не я придумала.
– Сейчас. Сейчас, минуту.
Карина ответила на третьем гудке. Голос у неё был спокойный и даже весёлый, словно она давно ждала этого звонка и заранее налила себе чаю.
– Квитанцию нашёл? – спросила жена. – Это отцу твоему. Пусть оплатит, пока в Кронштадт катается.
– Где документы детей?
– У меня. Я тебе сказала, Костя: дети к ним не поедут. Ни в Петербург, ни на пятый этаж. Ты не услышал. Теперь услышишь.
– Я сейчас приеду и заберу.
– Приезжай. Поезд когда уходит, через пятнадцать минут? Успеешь, наверное, если на вертолёте.
Она отключилась. Я стоял с телефоном у уха и смотрел, как отец гладит Варю по голове и рассказывает ей, что в Кронштадте ветер пахнет железом.
– Пап, – сказал Тимофей. Он уже всё понял, ему хватило моего лица. – Мама их забрала, да?
– Да.
Варя подняла голову. Отец тоже. Он посмотрел на квитанцию у меня в руке и, кажется, узнал её по пятну.
– Понятно, – сказал отец. Он распрямился, держась за поручень вагона. – Рима, бери сумки. Поехали домой.
– Боря, – сказала мама.
– Поехали, я сказал. Без внуков какой Кронштадт.
Мама взяла меня за рукав и сказала тихо, чтобы не слышали дети:
– Только не ругайся при них, Костенька. Только не из-за нас. Ничего, в другой раз съездим.
Другого раза у отца могло не быть, и мама знала это лучше меня. Я видел, как она держит сумку: двумя руками, как держат то, что сейчас отнимут.
Я забрал у неё сумку.
– Вы едете, – сказал я.
– Костя, ты что? – Отец даже не сразу понял.
– Вы едете, пап. Вдвоём. Ты тридцать лет обещал Кронштадт. Внукам покажешь потом, по фотографиям. А мне пришлёшь Якорную площадь. Ту, где вы в семьдесят третьем стояли.
– Не поеду я без них.
– Поедешь. Билеты на вас настоящие, документы при вас. Хоть у кого-то в этой семье документы при себе.
Я поднял сумки в тамбур, одну, потом вторую. Проводница посторонилась. Отец стоял на перроне и не двигался, и тогда мама взяла его под руку, совсем как в молодости на фотографиях, и повела к ступенькам.
– Поехали, Боря, – сказала она. – Раз сын говорит.
– Провожающие, выходим! – крикнула проводница.
Варя плакала в мою куртку. Тимофей стоял рядом прямой и злой и смотрел, как поезд трогается, как в окне шестого вагона плывёт белая фуражка с якорем. Отец не махал. Он держал ладонь на стекле, пока вагон не ушёл за изгиб перрона.
– Пап, – сказал Тимофей. – А мы?
– А мы домой. За документами.
Карина сидела в гостиной с телевизором и ноутбуком на коленях. Её сумка висела в прихожей на крючке, под барометром, большая, бежевая, на длинном ремне.
Я снял сумку с крючка, отнёс в гостиную и открыл при ней. В боковом кармане на молнии лежали Варино свидетельство и паспорт Тимофея, оба в обложках с котиками, которые Варя выбирала сама.
– Ты что делаешь? – Карина вскочила. – Это моя сумка!
– А это мои дети. – Я убрал документы во внутренний карман куртки и застегнул молнию. – Теперь они будут у меня.
– Ты в моей сумке роешься!
– Ты в моём телефоне рылась. Мы квиты, Карин.
– Отдай сейчас же. Я мать!
– Мать, – согласился я. – Которая устроила детям праздник на перроне. Варя до сих пор в ванной умывается, сходи посмотри на неё.
Карина не пошла. Она стояла посреди гостиной, и я впервые за все годы видел, что она не знает, что сказать. Это длилось секунды три.
– Ладно, – сказала она. – Документы оставь себе, раз они тебе так нужны. Завтра мама увозит детей на дачу. До школы. Воздухом подышат, от твоих родственников отдохнут.
Утром за ними приехало такси. Лидия Марковна вынесла из подъезда сумку с рассадными горшками и связку ключей на пальце, Варя шла за ней, не оглядываясь. Тимофей оглянулся. Он сел в машину последним и смотрел на меня через заднее стекло до самого поворота.
Родители вернулись тринадцатого. Отец прислал из Кронштадта одиннадцать фотографий: Якорная площадь, собор, какой-то причал и снова площадь, но уже с мамой. На последней он стоял в своей фуражке у ограды и не улыбался, а просто смотрел в камеру, как смотрят на тех, кого рядом нет.
В четверг я пришёл с работы в половине восьмого. У двери в прихожей стоял чёрный мусорный мешок, туго завязанный, и из него торчал латунный край.
На обоях, там, где полвека висел барометр, остался круг. Светлый, ровный, как от тарелки, которую долго не снимали со стола.
– Пылесборник, – сказала Карина. Она вышла из кухни с рулоном мешков в руке, в резиновых перчатках. – Висит, место занимает, от него пятно на обоях. Я в субботу мастера позвала, будем переклеивать. Отцу отвези, раз ему так дорого. Или на помойку, мне всё равно.
– Это отец оставил.
– Он тут много чего оставил. Вот и пусть забирает. Я в своём доме сама буду решать, что висит на стенах.
– В своём? – спросил я.
– В нашем. Не цепляйся к словам, ты понял, о чём я.
Я развязал мешок. Барометр лежал на старых газетах и пустых банках из-под рассады, стеклом вниз. Я вытащил его, перевернул и вытер стекло рукавом. Целый. Стрелка стояла на «Буре», её сбило, когда бросали.
– Только не начинай опять, – сказала Карина. – Я весь день убиралась.
– Не начну, – сказал я. – Отвезу.
В половине девятого она ушла в бассейн, как каждый четверг. Хлопнула дверью, крикнула из подъезда, что ужин в холодильнике. Ужин был на одного.
Я достал с антресолей две старые сумки. Сложил рубашки, бритву, зарядки, ноутбук. Внутренний карман куртки проверил трижды: Варино свидетельство и Тимофеев паспорт были на месте.
Потом сел на кухне писать. Бумаги под рукой не оказалось, кроме той самой январской квитанции, которая успела съездить на вокзал и вернуться. Я перевернул её чистой стороной вверх.
«Карина.
Я ушёл к родителям. Насовсем.
Документы детей у меня: ты их уже один раз прятала. Детей буду забирать на выходные, деньги на них буду переводить каждый месяц, двенадцатого числа.
На развод подам сам.
Коммуналку за эту квартиру отец больше не платит. Квитанции теперь твои. Плати из Сормова.
К.»
Я перечитал. Хотел дописать что-нибудь про шестнадцать лет, про то, что мы когда-то были счастливы в тех сорока двух метрах. Не стал. Положил на записку свои ключи, оба, от подъезда и от двери, и прижал их солонкой.
Барометр я нёс под мышкой, сумки в другой руке. На лестнице встретил соседку с собакой, она посмотрела на латунный круг и ничего не спросила.
В машине я поставил барометр на пассажирское сиденье и пристегнул ремнём. Минут пять просто сидел, не заводя мотор. Руки на руле были сухие и тёплые, и впервые за много лет мне не нужно было ничего прятать: ни переводов, ни телефона, ни себя. Я повернул ключ.
Дверь мне открыл отец. В тельняшке, в трениках, с газетой. Посмотрел на сумки, потом на барометр под мышкой.
– Цел? – спросил отец.
– Цел. Стрелку сбили.
Он забрал у меня барометр обеими руками, бережно, стеклом к себе, и отнёс в комнату. Мама вышла из ванной с полотенцем на голове и остановилась.
– Господи, Костенька, – сказала мать. – Это что? Насовсем?
– Насовсем, мам.
– Только не из-за нас. Слышишь? Только не из-за нас.
– Не из-за вас, – сказал я. – Из-за себя. Я три года врал жене про переводы, потому что ты просила. И она мне врала про Сормово. Мы друг другу врали, мам, а платили вы. Хватит.
Мама опустилась на табуретку в коридоре. Коридор был такой узкий, что её колени упёрлись в обувную полку.
– Раскладушка на антресолях, – сказал отец из комнаты. – Рима, достань ему бельё. Чистое, с якорями.
Пока мама стелила, я позвонил Тимофею на дачу. Он ответил сразу, как будто держал телефон в руке.
– Пап?
– Тим, я у деда с бабушкой. Я ушёл от мамы.
Он помолчал. Слышно было, как на даче гудит холодильник и где-то во дворе Лидия Марковна зовёт Варю домой.
– Насовсем? – спросил сын.
– Насовсем. В субботу приеду к вам, заберу на день. Если мама отпустит.
– А Варе ты сам скажешь?
– Сам.
– Ладно, – сказал Тимофей. – Пап, она у тебя теперь в квартире деда одна будет?
Я не ответил. В половине двенадцатого пришло сообщение от Карины, без точки, как всегда, когда она злится:
«Шестнадцать лет и записка на квитанции. Ты не мужик, Костя. Ты мамин сынок. Детей ты у меня не получишь»
Прошёл месяц. Я сплю на раскладушке между сервантом и балконной дверью, и в половине седьмого меня будит отец: стучит пальцем по барометру в прихожей. Повесил он его в первое же утро, на гвоздь над моими ботинками, другой стены не нашлось.
Заявление на развод я подал в конце августа. Заседание назначили на двадцать первое октября.
Карина пишет мне только про деньги. Про форму для Вари, про кроссовки Тимофею, про то, что за сентябрь пришла квитанция и я обязан её оплатить, раз квартира моих родителей. Знакомым она рассказывает, что муж сбежал к мамочке и бросил её одну с двумя детьми. Про Сормово она никому не рассказывает.
Тимофей приезжает к нам каждую субботу, сам, на автобусе, и съедает все сырники. Варю Карина отпустила один раз, на два часа, и приехала за ней раньше, чем мы успели выйти во двор.
Лидия Марковна до сих пор на даче. Домик у неё утеплённый, урожай, говорят, хороший. Марат, наверное, всё так же переводит свои двадцать тысяч.
По субботам Варю отвозят на дачу к бабушке Лиде, Тимофей у нас, и Карина остаётся одна на девяноста шести метрах. Сын говорит, когда он вечером возвращается, свет у неё горит во всех комнатах.
Отец про квартиру молчит. Один раз только сказал за ужином, глядя в тарелку: после суда решим. Мама на это ничего не ответила и ушла мыть посуду.
Может, и надо было не на квитанции, а глаза в глаза.
Каждое утро, перед работой, я тоже стучу по барометру. Стрелка стоит на «Переменно» и никуда не торопится.
Позаимствовал без разрешения деньги жены