Ангелина Фоминична Рудь умерла в марте, в самую слякоть.
Злате она оставила немного: альт мастера Тихона Сорокина восьмидесятых годов позапрошлого века и чемодан нот с карандашными пометками.
В завещании значилась строка: «Злате, потому что она не продаст».
Злата Ветлугина настраивала фортепиано и жила в комнате при мастерской.
Там пахло войлоком молоточков и канифолью, а зимой по углам ползла сырость. Деке такая зима грозила трещиной, поэтому альт пришлось пристроить в кладовую музыкальной школы.
Директор Дробыш Капитолина Юрьевна выдала ключ ей «временно, до лета» и велела записываться в журнал на вахте.
В мае позвонили из Кондопоги.
– Брагин беспокоит, Савва Лукич, оценщик. Ваш представитель по доверенности альт привёз. Мне уточнить надо: оценка под залог или под продажу?
– Какой ещё представитель? Я никому доверенности не давала.
– Вот и мне почерк показался торопливым. Деньги я пока не выдал, инструмент в сейфе. Приезжайте, вместе разберёмся.
Злата побежала в школу. Футляр стоял на месте, альт лежал внутри и выглядел тем же. Полжизни она слушала дерево и сразу почуяла неладное.
В кармашке лежала янтарная канифоль, хотя учительница признавала только тёмную «Гильом», и увлажнитель-трубочка из эфа пропал.
Защёлку зачем-то стягивала зелёная детская резинка с пластмассовой клубничкой.
Злата посветила телефоном в эф. Карандашной пометки «Т.С. реставр. 1961» внутри не оказалось. Перед ней лежала копия.
Тётя Гуля на вахте вязала носок и спиц не опустила.
– Ключ-то? Приходил культурный мужчина от филармонии. За пюпитрами, говорит.
– Расписаться вы его попросили?
– Златочка, ну он же культурный. Даже в шляпе был.
Журнал за две недели пустовал, ручка на верёвочке висела без дела.
Вечером в мастерскую явился Тимофей Рудь, внучатый племянник покойной, с юристом из районной консультации.
Гоша Пильщиков — последний ученик Ангелины Фоминичны, а теперь подмастерье у Златы — как раз регулировал механику пианино и от любопытства уронил ключ для вирбелей. Тимофей разложил на верстаке распечатки.
– Тётя под конец была не в себе, это все знают. Ещё в девятнадцатом году она мне альт обещала. Я в суд подаю.
– Тимоша, она меня за неделю до смерти по Хиндемиту гоняла. Где ты тут «не в себе» видишь?
– Ты вот почитай сначала.
Кто-то из «семьи Шемякиных» писал ему: «Злата всё равно инструмент продаст, она за копейку удавится».
– Мне чужого не надо, – буркнул Тимофей. – Своё хочу получить.
Первым делом Злата пошла к бывшему мужу. В звукорежиссёрской будке филармонии пахло перегретым пультом, на полке стояла банка растворимого кофе с отколотой крышкой. Аркадий Шемякин снял наушники и виновато сгорбился.
– Ты ключ брал?
– Не брал я ничего. Дядя Евсей попросил дубликат, я и сделал. У меня с тех пор, как мы с тобой по свадьбам халтурили, доступ в кладовую остался.
– Зачем ему дубликат?
– Он концерт памяти Ангелины затеял. Афишу уже напечатал, гляди.
На листе крупно значилось: «Звучит легендарный альт Сорокина».
– Сказал, сфотографирует инструмент, и всё. Ну он же для неё старался, для Ангелины. Я думал, ты обрадуешься.
– Меня кто-нибудь спросил?
Аркадий промолчал. Злата узнала знакомую механику: решение принимают без неё, а в известность ставят потом.
Контора Брагина в Кондопоге помещалась над хозяйственным магазином. Между аквариумом с одним сомиком и календарём лесхоза сидел сухонький Савва Лукич.
– Вот, полюбуйтесь сами. Доверенность от вашего имени.
Букву «з» с крючком Злата видела на сотнях концертных программ, которые подписывал Евсей Маркович. Её собственная фамилия стояла внизу, выведенная небрежно и с лишней петлёй.
– Это не моя рука. Это дядя бывшего мужа.
– Я так и подумал. Больно он торопил, деньги к пятнице требовал, кровь из носу.
– Пусть альт у вас полежит. Только никому не отдавайте.
– Голубушка, мой сейф с девяносто восьмого года никто не вскрывал.
Резинку с клубничкой Злата вспомнила на обратной дороге. Такие носила Варя, внучка Евсея, которая училась скрипке в Сортавале у старого мастера Колесова.
Мастер листал журнал и щурился.
– Копию Ангелина Фоминична у меня ещё в две тысячи четвёртом заказала. Для учеников, чтобы оригинал не лапали. Футляр я ей такой же подобрал, близнец прямо. Года три назад обечайка отклеилась, копия у меня на ремонте и застряла. Хозяйка болела, забирать некому было.
– Кто же её забрал?
– Родственник Рудь, по просьбе семьи. Месяц назад. Вон, сам расписался.
Запись «забрал Рудь» тянулась с тем же крючком на первой букве.
– Варька ваша тут часто бывает?
– Каждую субботу, дед привозит. Он ещё футляр хвалил, говорил, точь-в-точь как настоящий.
В кармане футляра копии нашёлся билет на «Метеор» до Кижей и клочок расписки на имя гастрольной фирмы «Онего-тур». Дата на билете совпадала с днём, когда тётя Гуля выдала ключ «культурному мужчине». Злата отправилась на пристань, в кассу фирмы.
– Вы про Шемякина спрашиваете? – кассирша закатила глаза. – Он нам хор на лето возил. Тур прогорел, автобусы простояли, гостиницы не оплачены. Мы уже в суд собрались.
– И сколько он должен?
– Вам на машину хватит. Даже на нестарую.
На репетицию концерта памяти Злата пришла с футляром. Поцарапанный «Красный Октябрь» в зале она настраивала сама и знала у него каждую западающую клавишу. Евсей Маркович расхаживал у сцены, Аркадий возился с микрофонами. Тимофей сидел в третьем ряду рядом с директором. У дверей стояла следователь Ольга Тимуровна Нагаева, которую Злата позвала заранее.
– Златочка, наконец-то пришла! – Евсей Маркович раскинул руки. – Мы все одна семья вокруг Ангелины. Инструмент должен звучать, а не лежать в чулане у человека, который настраивает чужие пианино.
– Он и звучит, Евсей Маркович. В сейфе у Брагина.
Улыбка у дяди поползла вниз. Злата положила на крышку рояля квитанцию и журнал сортавальского мастера. Рядом она открыла футляр с копией.
– Посветите в эф, Ольга Тимуровна. Пометки реставратора там нет.
– Да я ж не знал ничего! – вскинулся Аркадий.
– Знаю, что не знал.
Тимофей поднялся.
– Погодите-ка. Это вы мне писали? Про «семью Шемякиных»?
– Номер у переписки ваш, Евсей Маркович, – сказала Нагаева. – Пока наследники судятся, альт числится спорным, и пропажу никто не хватится. Ловко придумано.
– Я бы выкупил к осени! Я бы вернул!
– Чем вернули бы, долгом «Онего-туру»? – спросила Злата.
Тимофей вырвал листок из блокнота и написал отказ от иска прямо на колене.
– Юристу сам отдам. Меня, выходит, за дурака держали.
Оригинал вернули через неделю: Брагин так и не успел выдать денег. Против Евсея Марковича возбудили дело о подделке доверенности. Злата сменила замок в кладовой и забрала у Капитолины Юрьевны все копии ключей.
Аркадий ждал у вахты.
– Злат, ты на меня зла?
– Ты не украл. Ты просто опять решил за меня.
Концерт всё-таки прошёл, только на её условиях. Играл Гоша Пильщиков, последний ученик Ангелины Фоминичны. Договор безвозмездного пользования Злата составила сама, от руки, на двух листах, и Гоша подписывал его вспотевшей ладонью.
– Злата Андреевна, я его теперь в маршрутке на колени ставить буду, как ребёнка.
– Ставь на колени. Только канифоль бери «Гильом», другую он не любит.
Тимофей получил чемодан нот. Долго сидел над пометками и шмыгал носом.
– Она тут на полях мне написала: «Тима, не спеши». Я ведь у неё в детстве учился, потом бросил.
– Вот и не спеши теперь.
Дома Злата повесила ключ от кладовой на свой гвоздь, рядом с камертоном. Зелёную резинку с клубничкой она забыла выбросить, и та до осени пролежала на верстаке среди фетровых шайб.
Я не верю ни единому твоему слову