Вёдра стояли у её ног — два, оба с горкой, клубника тёмная, тяжёлая, утренняя. Нина разогнулась, прижала кулак к пояснице, и в ту же секунду из-под навеса донёсся голос свекрови:
— Ниночка, ну ты там третье набери заодно. Лёшке с собой банок пять закатаешь, у него ж двое, витамины нужны.
Нина набрала воздуха, чтобы ответить, но вместо этого улыбнулась. Привычно, уголками рта. Двадцать два года так улыбается.
— Хорошо, Тамара Петровна.
И нагнулась обратно к грядке.
А внутри будто кто-то медленно закрутил вентиль. До упора.
Грядок было восемь. Длинных, по двенадцать метров каждая. Нина сажала их сама, поливала сама, полола на коленях с мая по август — сама. Свёкор когда-то выделил этот участок «молодым», да только молодыми были Нина с мужем тридцать лет назад, а копалась в земле всегда она одна.
Родня приезжала к финалу. К ягоде, к закатке, к банкам, аккуратно расставленным по подоконнику в гараже — три ряда, поблёскивают.
Телефон в кармане фартука завибрировал. Муж, Сергей. Она вытерла руку о подол, поднесла.
— Слушаю.
— Нин, я рубашку голубую не найду, которая в полоску. Ты куда положила?
— В шкафу, вторая полка, слева стопка.
— Нету там.
— Серёж, я на даче. Открой и посмотри ещё раз, она там.
— Да смотрю я. А, всё, нашёл. — И отбой.
Ни «спасибо», ни «как ты там». Нина сунула телефон обратно. В голове сам собой пополз список — тот, который она ведёт уже лет десять, только не на бумаге, а где-то под рёбрами. Записаться к терапевту — третий месяц. Доехать до сестры в Тулу — с прошлой осени. Купить себе нормальные босоножки взамен тех, что развалились. Дочитать книжку, которую начала ещё зимой, — лежит на тумбочке закладкой вниз.
Всё «потом». Всё после клубники, после смородины, после кабачков, после того как Лёшке закатает, золовке отвезёт, свекрови баночки на зиму спрячет в погреб.
— Мам! — это уже дочь, Катя, двадцать пять, единственная, кто приехал не к шапочному разбору, а с утра. Стоит у калитки, в руках телефон, лицо странное. — Мам, иди сюда. Я тут посчитала.
— Что посчитала?
— Иди-иди.
Они сели на лавку у бочки. Катя развернула телефон — там калькулятор, длинная колонка цифр.
— Я тут, пока ты ведро таскала, прикинула, — сказала она тихо. — Восемь грядок. Ты с них в среднем сколько собираешь? Кило шестьдесят за сезон?
— Да примерно. В хороший год и восемьдесят.
— Закатываешь сколько банок? На всех — на нас, на дядь-Лёшу, на тёть-Галю, на бабушку.
Нина подумала.
— Банок сорок. Может, больше. Варенье, компот, протёртая.
— Хорошо. Дальше смородина, малина, кабачки, помидоры, огурцы. Это ещё банок шестьдесят за лето. Итого сто.
— Кать, ну к чему ты это.
— К тому. — Катя повернула экран. — Одна банка такой клубники на рынке — триста рублей минимум. Я смотрела. Варенье домашнее — четыреста. Сто банок — это, мам, по самому скромному, тысяч тридцать пять. И это только банки. А просто ягодой ты ещё ведро дяде Лёше отдаёшь свежей, ведро бабушке, золовке.
Нина молчала.
— А теперь часы, — Катя пролистнула вниз. — Прополка — это два часа в день, через день, с мая. Полив — каждый вечер по часу. Сбор — вот сегодня ты с шести утра, уже одиннадцать. Закатка — это сутки у плиты на каждую партию. Я посчитала по минимуму: четыреста часов за лето. Четыреста, мам. Это два полных рабочих месяца. Без выходных, без отпуска, без денег.
— Так это ж не работа, это для семьи…
— А для тебя в этом списке где? — Катя смотрела прямо. — Я твой год знаю. Ты к врачу третий месяц записаться не можешь. К тёте Свете в Тулу не доехала. У тебя босоножки порванные, я видела, ты их скотчем подклеила, думала, я не замечу.
Нина опустила глаза на свои ноги. На сером ремешке и правда серебрилась полоска.
— Четыреста часов на чужие банки, — повторила Катя. — И ноль на себя.
И вот тут вентиль внутри сорвало.
К обеду съехались все. Машина дяди Лёши — Серёжиного брата — встала у ворот, из неё вывалились он сам, жена его Оксана и двое подростков, сразу к столу под яблоней. Золовка Галина приехала следом, с пустыми сумками — большими, клетчатыми, под ягоду. Свекровь царствовала под навесом, командуя, где ставить чашки.
Стол накрыла, конечно, Нина. Между делом, между вёдрами.
Сели. Дядя Лёша оглядел вёдра с клубникой, крякнул довольно:
— О, вот это урожай! Нин, ты мне это большое в багажник потом закинь, Оксанке на варенье. И банок прошлогодних, что оставались, тоже давай, я заберу, чего им стоять.
— И мне ведёрко, — подхватила Галина, не отрываясь от чашки. — Только перебери, ладно? А то в прошлый раз мятая попалась.
Нина поставила чайник на стол. Медленно. И сказала — ровно, негромко, так что все услышали:
— Ягода в этом году по двести рублей за кило. Кому надо — взвешу.
За столом стало тихо. Дядя Лёша хохотнул, думая, что шутка:
— Чего-чего?
— По двести. — Нина села. — Свежая. Банки закатанные — по триста. Перебранная, как Галя любит, — плюс полтинник за переборку.
— Нин, ты заболела? — Оксана даже привстала. — Какие двести, мы же свои!
— Свои, — кивнула Нина. — Поэтому вам по двести, а не по рыночным трёмстам.
Тамара Петровна отставила чашку с таким стуком, что чай плеснул на клеёнку.
— Так. Это что за базар на нашем столе? Невестка, ты в своём уме? Ты что, родне ягоду пожалела? Мы же семья!
— Я не пожалела, Тамара Петровна. Я выставила цену. Это разные вещи.
— Да эта ягода тебе три копейки стоит! Земля сама родит!
— Земля родит, — согласилась Нина. — А полю, поливаю и закатываю я. Четыреста часов за лето. Катя посчитала. Хотите — она вам колонку покажет.
Катя молча развернула телефон.
Что тут началось.
Галина обиделась первой — отодвинула чашку, поджала губы:
— Ну знаете. Я думала, к родным еду, а тут прейскурант, как в магазине. Я тогда вообще ничего не возьму. На принцип.
— Хорошо, — сказала Нина.
Это «хорошо» прозвучало так спокойно, что Галина растерялась. Она ждала, что невестка кинется уговаривать, совать банки, лишь бы не обиделась золовка. Так было всегда. А тут — «хорошо», и всё.
Дядя Лёша побагровел:
— Серёга! Ты вообще слышишь, что твоя жена несёт? Ты мужик или где? Уйми бабу!
Сергей сидел красный, вертел вилку. Он не понимал, что происходит. Двадцать два года всё работало как часы — приезжаешь, тебе накрывают, наливают, в багажник грузят, ты уезжаешь сытый и с банками. А тут механизм заскрипел, и он не знал, какую кнопку нажать.
— Нин, ну ты это… может, не при всех, — выдавил он.
— А почему не при всех? — Нина смотрела на него. — При всех ведь брали. Лёша вон каждый год по два ведра. Галя сумки клетчатые специально возит. При всех брали — при всех и обсудим.
— Да я… да мне эта ягода и даром не нужна! — взвился дядя Лёша. — Подумаешь, клубника. Да я сам себе насажаю, делов-то! Грядку вскопал, кинул, поливай знай — и через год вёдрами! Тоже мне, наука.
И вот тут Нина встала. Вытерла руки о фартук, развязала его и положила на лавку.
— Лёш. У отца за гаражом участок пустой, две сотки. Серёжа давно говорил — бери, обрабатывай, чего пустует. Вон лопата у сарая, рассада клубничная у меня в парнике, я тебе хоть сто кустов дам. Бесплатно. Иди сажай. К следующему лету — вёдрами.
Стало совсем тихо.
— Чего? — переспросил Лёша.
— Иди сажай, говорю. Раз делов-то. Я с тобой рядом постою, расскажу, как лунки делать, как поливать, чтоб корень не сгнил, как от долгоносика спасать. Бесплатно научу. Только копать будешь сам.
Лёша посмотрел на лопату. На жену. На двух своих парней, которые уже достали телефоны и снимали. Оксана дёрнула его за рукав:
— Лёш, ну хватит, поехали…
— Да я что, я с радостью бы, — забормотал он, — только сегодня вот не с руки, спина у меня…
— А я подожду, — сказала Нина. — Хоть до вечера. Хоть до следующих выходных.
Он встал, прошёл к сараю, взял лопату. Дошёл до края пустого участка. Постоял. Ковырнул землю раз, другой — целина, дёрн, корни. Лопата вошла на ладонь и встала. Лёша крякнул, надавил ногой. Не пошла.
— Да ну, — сказал он, бросая её. — Делать мне нечего, в земле ковыряться. Это бабья работа. У меня дела.
И пошёл к машине.
— Так двести-то рублей дешевле выходит, чем спина, а, Лёш? — крикнула ему вслед свекровь, и непонятно было, на чьей она теперь стороне.
Машина уехала. Галина уехала следом, гордая, с пустыми клетчатыми сумками, демонстративно не взяв ни ягодки. На прощание сказала, что «ноги её тут больше не будет», и Нина опять ответила «хорошо», и Галина опять растерялась.
Остались свекровь, Сергей, Катя.
Нина пошла за дом — вынести ведро к компосту. И у летней кухни услышала голоса. Оксана с Лёшей не уехали ещё — стояли у машины, дверца открыта, они там копались, а думали, их не слышно.
— …корчит из себя, — это Оксана. — Подумаешь, царица клубничная. Двести рублей ей. Жадина, каких поискать. Сергей-то терпит её, а как иначе — кто ему ещё стирать-готовить будет.
— Да и ладно, — Лёша. — В «Пятёрочке» куплю замороженную, делов-то. Зато не выслушивать, какая она у нас многострадальная. Достала уже своими грядками. Сидела бы тихо, как раньше, всем хорошо было.
— Вот именно. Раньше нормальная баба была, удобная. А теперь — фу.
Нина стояла с ведром. «Удобная». Вот, значит, как это называлось все двадцать два года. Не «золотая», не «хозяйка», не «спасибо тебе». Удобная. Пока такая нужна — её хвалят. А чуть заговорила про себя — сразу «жадина» и «достала».
Она не вышла, не закричала. Донесла ведро до компоста, вытряхнула, вернулась. Только руки потом долго под краном держала, под ледяной водой, пока не онемели.
Вечером, когда дядин род уехал окончательно, на участке остались трое.
Свекровь сидела под навесом, непривычно тихая. Потом подозвала:
— Нин. Подь сюда.
Нина подошла, ожидая новой порции про «семью» и «жадность».
— Ты это… — Тамара Петровна мяла платок. — Я ж не знала, что четыреста часов. Я думала, оно само как-то. Растёт и растёт. Я ж сама когда-то сажала, забыла уже, как спина-то к вечеру. — Помолчала. — Лёшке моему — поделом. Здоровый лоб, лопату в руки взять не может. А ты сажаешь.
Она впервые за двадцать два года не назвала Нину невесткой через губу, а как-то по-человечески.
— Ты мне баночку-то отложи, — добавила свекровь. — Я заплачу. По двести. Из пенсии. Мне не в тягость, мне дорого, что ты варишь. Я твою клубничную каждое утро ем, с чаем. Как лекарство.
И это — «я заплачу из пенсии» — почему-то ударило сильнее всех криков дяди Лёши.
— Тамара Петровна, да вам-то я и так…
— Нет уж. По двести. Раз цена есть — пусть будет цена. А то и правда — берут и берут, спасибо забыли сказать. Я первая.
Сергей всё это время сидел на крыльце, молчал. Потом встал, подошёл, неловко взял у Нины из рук пустое ведро.
— Я полью сегодня, — сказал он, не глядя. — Ты иди, отдохни. Я разберусь, где краник.
— Ты не знаешь, где краник.
— Покажешь. Один раз. Дальше сам.
Это было меньше, чем извинение. Но больше, чем за все двадцать два года.
Катя нашла мать в парнике, поздно, когда уже зажгли свет в летней кухне.
— Мам, ты чего тут?
Нина сидела на перевёрнутом ящике, а перед ней на столике — старый альбом для эскизов. Пожелтевший, углы обтрепались. Карандаши в железной коробке из-под леденцов.
— Помнишь, я в молодости рисовала? — сказала Нина. — До тебя ещё. В училище на художника поступать хотела. Мама не пустила — говорит, профессии нет в твоём художнике, иди на бухгалтера. Я и пошла. А альбом вот остался.
— Я не знала, что ты рисовала.
— Никто не знал. Некогда было. То ты маленькая, то грядки, то банки. — Нина открыла альбом. Там, на первой странице, был набросок — клубничная грядка, и над ней наклонившаяся женская фигура. Карандаш быстрый, живой. — Сегодня вот достала. Хочу нарисовать наш участок. Не для продажи. Просто так. Для себя.
Катя села рядом на корточки.
— Двести рублей за банку — это ты сейчас придумала или давно решила?
— Сейчас. — Нина улыбнулась, и в этот раз улыбка дошла до глаз. — Ты с калькулятором подтолкнула. Я как цифры увидела — четыреста часов — так и поняла. Я ж не банки жалею, доча. Я себя двадцать лет раздавала по баночкам, по ведёркам. А мне самой ничего не доставалось. Даже спасибо.
— А теперь?
— А теперь у меня прейскурант. — Нина усмехнулась. — И альбом.
Она взяла карандаш. Провела первую линию — длинную, грядка уходила за край листа. Рука помнила. Двадцать пять лет помнила.
За стеной шумела вода — Сергей нашёл-таки краник и поливал, заливая половину дорожки, чертыхаясь. Свекровь под навесом считала в кошельке мелочь на свою банку.
А Нина рисовала. Восьмую грядку, ту самую, дальнюю. И в первый раз за лето клубника на ней была не работой, не банками, не чужими витаминами — а просто красными точками на белом листе, которые она клала туда, куда хотела сама.
Мои родственники приедут погостить, — сказал муж