Нина Степановна приехала в субботу к одиннадцати, с сумкой на колёсиках и картонной коробкой, перевязанной бельевой верёвкой. В коробке лежали стеклянные шары, которые помнили ещё Серёжину бабушку. Ёлку в этой квартире наряжала только Нина Степановна, так повелось задолго до меня, и я никогда не лезла.
Мне сорок восемь, Серёже пятьдесят три, живём мы вместе шесть лет, в бабушкиной сталинке на Республиканской. И последние года полтора я ловлю себя на том, что называю его маму свекровью. Хотя какая она мне свекровь, если мы не расписаны.
— Мандарины сразу в холодильник, они абхазские, я у вокзала брала, у знакомой, — сказала она с порога. — Серёжа, ёлку с антресолей снял?
— Снял, мам. Даже пыль протёр.
— В прошлом году ты тоже говорил, что чистая, а я потом с веток паутину снимала.
Серёжа подмигнул мне у мамы за спиной. Он всегда так делал, когда она приезжала, как будто мы с ним в одной команде и просто вместе пережидаем.
Чай пили на кухне. Эту кухню я заказывала сама, в цехе на Промышленной, выбирала фасады цвета топлёного молока и полчаса спорила с замерщиком из-за трубы, которая шла ровно там, где должна была стоять посудомойка. Нина Степановна провела пальцем по дверце шкафчика.
— Маркие у вас дверцы. Я бы тёмные взяла.
— Я их протираю.
— Ну-ну, — кивнула Нина Степановна, и я так и не поняла, одобряет она или сомневается.
Она отпила чаю и объявила:
— Ёлку ставим в угол у шкафа. Где при маме стояла.
— Нина Степановна, там же мой стол. У меня до двадцать восьмого ещё двадцать три квартиры на приёмке, я по вечерам акты пишу. Давайте к балконной двери, там просторно и розетка рядом. Гирлянду не придётся через всю комнату тянуть.
— У балконной двери ёлка отродясь не стояла. От двери дует, она осыпаться начнёт.
— Она искусственная.
— Всё равно. Порядок есть порядок. Стол переставите, не барыня.
— Мне свет нужен из-за левого плеча. Я на фотографиях трещину в стяжке от тени не отличу, если лампа не так стоит.
Нина Степановна поставила чашку и посмотрела на меня так, как, наверное, тридцать лет смотрела из вокзальной кассы на пассажиров, которые пытались взять детский билет на взрослого сына.
— Ты, Марина, не забывайся. Квартира Серёжина, ему от бабушки досталась. Вы не расписаны. Если что, уйдёшь с тем, с чем пришла.
Серёжа засмеялся. Громко, добродушно, так смеются, когда ребёнок при гостях сказал за столом что-то не то.
— Мам, ну что ты такое говоришь. — Он повернулся ко мне. — Марин, давай я правда стол в спальню перенесу. Там и розетка есть, и тише. Чего из-за ёлки ругаться.
Я не стала отвечать. Допила чай, сказала, что мне надо заехать на объект, взяла сумку с тепловизором и уехала. Никакого объекта в субботу у меня не было. Я час просидела в машине на парковке у «Ленты», потом зашла внутрь, походила между стеллажами и вышла с пустыми руками.
Когда я вернулась, ёлка уже стояла в углу у шкафа. Шары висели по бабушкиному порядку: сверху мелкие, снизу крупные, на макушке стеклянная пика с облезлым серебром. Гирлянду Серёжа включил через удлинитель, и белый провод тянулся через всю комнату к розетке у балкона. Мой стол переехал в спальню и встал боком к шкафу, принтер стоял на полу.
— Красиво же, — сказал Серёжа. — Ну правда, Марин. Мама уехала довольная.
— Я видела, что довольная.
— Ты что, обиделась? Из-за этой фразы? Ты же маму знаешь, у неё язык быстрее головы. Она не со зла.
— Серёж, а почему ты ей ничего не сказал?
— Я сказал. Что она глупости говорит.
— Ты сказал «мам, ну что ты такое говоришь» и засмеялся. А потом предложил перенести мой стол.
Он сел на диван и потёр лицо ладонями.
— Марин, ну а что я должен был сказать? Что это неправда? Квартира формально и правда моя. И мы действительно не расписаны. Мама ничего не выдумала.
— Понятно.
— Давай не будем, а? У меня завтра два вызова, один в Брагино, второй на Пятёрке. Там «Красный Октябрь» шестидесятых годов, полдня с ним провожусь.
Серёжа настраивает пианино. Днём в музыкальном училище, а по выходным ездит по квартирам, где стоят старые инструменты, на которых давно никто не играет, но выбросить жалко. Он из соседней комнаты может сказать, что ля первой октавы ушла на четверть тона. Я за все эти годы так и не научилась такое слышать.
Ночью он уснул почти сразу, а я лежала и крутила в голове это «уйдёшь с тем, с чем пришла».
Пришла я сюда с двумя чемоданами и тепловизором, который брала в рассрочку и тогда ещё не выплатила. Ещё у меня есть однушка в Красноперекопском районе, досталась от тёти. Там сейчас живёт моя дочь Даша, она у меня от первого брака. Ванна у Даши чугунная, в рыжих потёках, и я третий год ей обещаю: вот у Серёжи закончим, потом у тебя.
Я взяла телефон и открыла банковское приложение. Пользуюсь им каждый день, а вот считать в нём ни разу не садилась. Хотя считать — это моя работа. Я хожу по новостройкам с уровнем и тепловизором, нахожу перекосы и кривую стяжку, а потом пишу в акте, что застройщик обязан переделать и на сколько это тянет. Чужие деньги я считаю быстро и без жалости. Свои, как выяснилось, не считала никогда.
В поиске по получателю я набрала «кухни» и сразу нашла: ИП Гаврилов, предоплата и окончательный расчёт, четыреста двенадцать тысяч. Потом нашла Рустама. Рустам делал нам ванную, клал ламинат и ставил двери, и переводы ему шли кусками, по двадцать, по тридцать, по пятьдесят тысяч, с подписями «плитка», «инсталляция», «ещё плитка, не хватило». Ванная вышла в триста восемьдесят шесть тысяч. Полы и двери в двести четырнадцать. Отдельно набежало по «Лемана Про» и маркетплейсам: краска, смесители, плинтус, люстра в коридор. Ещё сто двадцать восемь тысяч.
Калькулятор показал миллион сто сорок тысяч.
Я пролистала историю ещё раз, уже медленнее. Коммуналку Серёжа платил сам, каждый месяц, со своей карты. Продукты мы покупали по очереди. Зарплата у него в училище сорок шесть тысяч плюс вызовы. Я в хороший месяц приношу раза в три больше и никогда не считала, что он мне что-то должен. Ремонт делала я, потому что у меня были деньги и потому что я не могла смотреть, как с потолка в ванной сыплется побелка прямо в раковину.
И ни разу мне не пришло в голову, что я делаю ремонт в чужой квартире. Это пришло в голову Нине Степановне. А Серёжа посмеялся и пошёл переставлять мой стол.
В понедельник мы со Светой принимали двушку на Фрунзе. Хозяева, молодая пара, ходили за нами по пятам и после каждого замечания переглядывались так, будто им зачитывали приговор.
— Стяжка в спальне, перепад девять миллиметров на два метра, — диктовала Света, стоя на коленях с правилом. — Марин, пиши. Угол у наружной стены что показывает?
— Синий.
— Как совесть застройщика. Пиши: промерзание, требуется утепление. Ребята, не пугайтесь, это всё переделают за их счёт.
В машине Света долго на меня смотрела, потом не выдержала.
— Ты чего такая? Весь объект молчишь. Я тебе про стяжку, а ты киваешь, как болванчик на торпеде.
Я рассказала. Про ёлку, про «уйдёшь, с чем пришла», про Серёжин смех и про ночной калькулятор.
— Ничего себе, — Света присвистнула. — Это ж первый взнос по ипотеке. И что ты хочешь, деньги назад?
— Нет. Наверное, нет.
— А что тогда? Чтобы Серёжа маме сказал, что она не права?
— Наверное, этого. Только за одну фразу миллион сто сорок многовато.
Света достала телефон и набрала мужа, включив громкую связь. Витя у неё юрист в страховой, человек спокойный и, по-моему, вообще не умеющий удивляться.
— Вить, тут Марина. Она не расписана, квартира мужика от бабушки, а ремонт она оплатила. Миллион с лишним. Что ей светит?
— Марина, добрый день, — сказал Витя так, будто ему о таком звонят каждый день. — Если коротко: раз не расписаны, квартира его, и всё, что вы в неё вложили, тоже его. Можно подать в суд на неосновательное обогащение, переводы у вас есть. Но суды часто отказывают: вы платили добровольно, зная, что квартира не ваша, и это считают помощью, а не долгом. И штамп в паспорте сейчас уже ничего не поменяет: квартира досталась ему по наследству, а ремонт сделан до брака.
— Спасибо, Вить. Судиться я не собираюсь.
— Тогда всё. Будут вопросы — звоните.
Света убрала телефон и завела машину.
— Ну? Что делать будешь?
Я не ответила, а набрала Рустама.
— Рустам, добрый день. Я насчёт прихожей у Сергея в январе.
— Да, Марина, помню. С девятого заходим, шкаф-купе снимаем, плитку пока не заказывали, вы сказали, сами выберете.
— Прихожую отменяем. Вместо неё ванная у дочки, в Красноперекопском. Однушка, ванна чугунная, вся в ржавчине, стены под плитку, трубы старые.
— Чугун тяжёлый, вдвоём не вынесем, ребят возьму. Посмотреть когда можно?
— Хоть в субботу. Адрес скину.
— Хорошо. А у Сергея тогда не будем?
— Пока нет.
— Понял, — сказал Рустам и больше ничего не спросил. За это я его и ценю.
Вечером позвонила Даша.
— Мам, мне Рустам звонил, спрашивал, когда ванну можно посмотреть. Ты чего вдруг? Ты же говорила, сначала у Серёжи прихожая.
— Передумала.
— Что случилось?
— Ёлку не туда поставили.
— Мам, ты нормально себя чувствуешь?
— Вполне. Ванну пока отмой, чтобы Рустам не испугался.
— Она не отмывается, мам. Ей тридцать лет.
— Вот и я о том же.
Серёжа узнал в среду. Рустам, видимо, позвонил ему спросить, оставлять ли старый шкаф-купе до весны, и Серёжа пришёл домой с таким лицом, с каким, наверное, находят в старом пианино мышиное гнездо.
— Ты прихожую отменила?
— Перенесла. К Даше.
— А мне сказать?
— Собиралась сегодня. Рустам меня опередил.
— Марин, это из-за мамы? Из-за той ерунды с ёлкой?
Я открыла заметки в телефоне и протянула ему. Там было записано в столбик: кухня, ванная, полы и двери, мелочи. И внизу итог.
Он прочитал и поднял на меня глаза.
— Это что? Ты мне счёт выставляешь?
— Нет. Мне ничего не надо возвращать. Я тебе показываю, сколько стоит фраза, над которой ты посмеялся.
— Марин, никто тебя не выгоняет. Мама так, для порядка сказала.
— Для какого порядка, Серёж? Я шесть лет меняла в этой квартире всё, на что падал взгляд, и ни разу не задумалась, чьё это. А твоя мама задумалась. И ты, получается, тоже так думал, просто молчал.
— Неправда.
— Тогда почему не сказал ей, что она не права?
Он помолчал, потом сел за кухонный стол.
— Потому что она мама. Ей семьдесят шесть. Что я, буду с ней из-за ёлки ругаться?
— Не из-за ёлки ты должен был ругаться. Серёж, ты из соседней комнаты слышишь, что ля ушла на четверть тона. А тут при тебе так сфальшивили, что у меня до сих пор в ушах звенит, а ты ничего не услышал.
Он долго водил пальцем по краю столешницы.
— Ну хочешь, давай распишемся.
— Это ты мне сейчас предложение делаешь или маме назло?
— Не знаю, — честно сказал он. — Наверное, и то и другое.
— Вот когда будет только первое, тогда и поговорим. А прихожую я делать не буду. Не потому, что обиделась. У Дашки ванна ржавая, а я три года ей говорю «потом». Вот у меня это «потом» и наступило.
— А маме я что скажу?
— Скажи, что я начала считать. Она обрадуется, что во мне не ошиблась.
Нина Степановна позвонила в пятницу вечером. Я как раз сидела в спальне за своим переселённым столом и сводила акты за неделю.
— Марина, это я. Серёжа сказал, ты прихожую отменила.
— Перенесла к дочери, Нина Степановна.
— Ну понятно. Я так и знала, что ты считать начнёшь.
— Я и раньше умела. Просто не садилась.
Она помолчала. У неё в квартире бормотал телевизор, кто-то там пел про пять минут.
— Ты на меня не обижайся. Я тебе скажу, почему я так. У меня брат есть, Боря. Ты его не видела, он к нам редко выбирается. Боря на шинном двадцать пять лет отработал, кооперативную квартиру сам выплатил, взносы по копеечке носил. А Людка к нему пришла с одним чемоданом. Двое мальчишек родились, жили хорошо, я думала. А потом развелись, Людка с мальчишками в квартире осталась, а Боря ко мне. Восемь лет он у меня в зале на раскладушке спал. Здоровый мужчина под пятьдесят, руки золотые, а живёт за шкафом у сестры. Я ночами слышала, как он там ворочается, и хоть вставай да иди к этой Людке разбираться. Вот и вся моя наука, Марина. Женщина пришла с чемоданом, ушла с квартирой, а мужчина на раскладушке.
— А я, Нина Степановна, на готовое пришла? У вас в ванной побелка с потолка в раковину сыпалась. Плита была старше Серёжи.
— Плита была хорошая. Газ ровно держала.
— Ага, а дверца у духовки на ложке висела.
— Ну и что. Работала же.
Я не выдержала и засмеялась, и она, кажется, тоже хмыкнула в трубку.
— Нина Степановна, я ведь ничего не прошу. Ни квартиру, ни расписываться. Я прошу только, чтобы мне не говорили на кухне, за которую я заплатила, что я тут никто.
— А что, я неправду сказала?
— Нет. Только не всякую правду надо человеку в лицо говорить, если он ничего плохого не сделал.
Она опять помолчала, на этот раз дольше.
— Боря на Новый год к вам хочет прийти. Мы с ним всегда у мамы встречали, пока она жива была, а потом как-то разладилось. Ты не против?
— Это же Серёжина квартира, Нина Степановна. Как он решит.
— Ох и язва ты, Марина, — сказала она, но без злости, и положила трубку.
Тридцать первого Боря пришёл первым, в половине девятого. Высокий, сутулый, в пиджаке, который был ему великоват в плечах, с коробкой конфет и пакетом мандаринов.
— Нина сказала, мандарины у вас есть, — объяснил он в прихожей. — А я всё равно купил. Мандаринов много не бывает.
Он мне сразу понравился. Говорил просто, шутить не старался, а когда я показала, куда повесить пиджак, сказал: «Спасибо, дочка».
Нина Степановна приехала следом, с двумя контейнерами салатов и с таким видом, будто идёт проверять, всё ли мы сделали правильно.
Ёлка всё так же стояла в углу у шкафа, и провод от гирлянды всё так же шёл через комнату по диагонали. Стол мы разложили посередине, и теперь, чтобы пройти к дивану, надо было перешагивать через удлинитель. Серёжа дважды собирался прилепить его скотчем к полу и дважды забыл.
Сначала за столом было тихо и прилично. Боря рассказывал про соседа по даче, который третий год строит баню и всё никак не построит. Серёжа рассказывал про «Красный Октябрь» с Пятёрки, которого он всё-таки вытянул. Нина Степановна подкладывала всем салат и поглядывала на меня.
— А Даша твоя что, не придёт?
— У неё ремонт. Рустам с ребятами вчера старую ванну вынесли, там пыль столбом. Она к подруге ушла встречать.
— Вот, Боря, нынче как, — сказала Нина Степановна. — В одном месте прихожую обещали, а в другом ванну делают.
— Ну и правильно, — сказал Боря. — Дочка же своя.
— А мы ей кто?
Тут Серёжа отложил вилку.
— Мам. Я тогда посмеялся, когда ты Марине сказала, что она уйдёт с тем, с чем пришла. Зря посмеялся. Кухню, на которой ты чай пьёшь, оплатила Марина. Ванную тоже. Полы, двери, люстру в коридоре. Я коммуналку плачу и чужие пианино настраиваю. Если тут кто на чужом ремонте живёт, так это скорее я.
— Серёжа, ну что ты такое говоришь.
— Что есть, то и говорю.
Нина Степановна повернулась к брату.
— Я же за него боюсь. Боря, ну скажи ты ему. Ты же сам через это прошёл. Людка тебя без квартиры оставила, восемь лет у меня за шкафом прожил.
Боря положил вилку рядом с тарелкой.
— Нин, ну опять ты. Тридцать лет одно и то же. Никто меня не оставлял. Я сам ушёл.
— Это как?
— Ногами. К Вале из заводской бухгалтерии. Люде сказал: живи с мальчишками, квартиру не трону, им расти. А Валя меня через полгода выставила, характер мой ей не понравился. Куда мне было идти, к тебе. А тебе сказал, что Люда через суд всё отсудила. Стыдно было признаться, что сам во всём виноват.
— Боря. Ты же мне про её адвоката рассказывал. Как она тебя в суде грязью поливала.
— Мало ли я рассказывал. Ты так за меня переживала, мне приятно было, что хоть кто-то за меня переживает. А потом уже неудобно стало. Ты меня восемь лет кормила, а я тебе скажу, что сам эту раскладушку выбрал?
Нина Степановна смотрела на него и молчала. Потом сказала совсем тихо:
— Я ведь с Людкой потом на улице не здоровалась. Она на маминых похоронах ко мне подошла, руку протянула, а я отвернулась.
— Это ты зря, — вздохнул Боря. — Люда хорошая была. Она мне потом с пацанами видеться давала сколько хочешь, ни разу не попрекнула.
Долго никто ничего не говорил. Потом Нина Степановна поднялась, чтобы пойти на кухню за горячим, и зацепилась тапкой за провод. Ёлка качнулась, шары звякнули друг о друга, и Серёжа поймал её за ствол уже на лету.
— Да переставьте вы её к балкону, — сказала Нина Степановна, глядя на провод у себя под ногами. — Боря весь вечер через него перешагивает, теперь вот я. Ещё не хватало, чтобы мамины шары побились.
Серёжа взял ёлку под крестовину, я подхватила гирлянду, и мы вдвоём перенесли её к балконной двери. Розетка оказалась прямо под рукой. Боря смотал удлинитель и сунул его под шкаф.
Нина Степановна постояла, посмотрела на ёлку и спросила у меня:
— От двери-то не дует?
— Нет, Нина Степановна. Она же искусственная.
— Ну и хорошо.
Она ушла на кухню и через минуту крикнула оттуда:
— Марина, где у тебя тряпка? Кто-то дверцу у шкафчика мандаринами захватал.
— Это я, — признался Боря и наклонился ко мне. — Она у нас всю жизнь такая. Ругается, а сама вытирает.
Я отнесла ей тряпку. Нина Степановна протёрла дверцу, отошла на шаг, посмотрела на неё сбоку, на свет от люстры.
— Маркие всё-таки, — сказала она. — Но красивые.
Квартира без ремонта, а муж обустраивает дачу для свекрови!