— Чьи котлеты вкуснее? — свекровь спросила мужа при гостях. Он соврал, чтобы не обидеть маму. Обиделась я

— Положи на место, — Ирина перехватила руку мужа вместе с вилкой. — Это для гостей.

— Я только одну, — Андрей успел откусить половину и теперь жевал с закрытыми глазами. — Ирка, это не котлеты. Это повод жениться второй раз, причём на тебе же.

— Ты и так на мне женат. Второй раз не положено.

— Тогда повод жить долго и счастливо.

Ирина шлёпнула его полотенцем и накрыла сковороду крышкой. Эту присказку она слышала каждое воскресенье десять лет подряд. Поженились они, когда обоим было за сорок, у каждого позади остался неудачный первый брак. И с первого же воскресенья Андрей ел её котлеты так, будто их завтра отменят. Хвалил дома, хвалил на даче, хвалил по телефону друзьям: «Моя делает такие котлеты, что соседи в дверь звонят». Ирина почти тридцать лет проработала бухгалтером и привыкла, что за сданный вовремя отчёт в лучшем случае говорят «ну, нормально». Поэтому сначала эти похвалы её смущали, а потом стали привычными, как утренний кофе.

— Ты съел три, а говоришь, что одну, — сказала она. — И уши у тебя красные.

Андрей схватился за ухо.

— Это от горячего.

— Это от вранья. Мне ещё Нина Петровна в первый год объяснила: «Андрюша врёт ушами, ты, Ирочка, запомни». Единственный раз за десять лет, когда мы с ней по-человечески поговорили.

— Мама у меня любит преувеличивать.

— Мама сорок лет в школе проработала. У неё на враньё нюх.

Андрей махнул рукой и сел за стол. Ирина достала контейнеры и стала укладывать котлеты ровными рядами.

— Слушай, а Нина Петровна точно горячее не делает? — спросила она. — Не хочу, чтобы мы приехали, а там две сковородки.

— Нет, говорит, утку в этом году не потянет, ноги уже не те, — Андрей уткнулся в телефон. — Так что горячее на тебе. Возьми своих, а? Я без них Новый год не представляю.

— Уже взяла двадцать штук. Виктор один половину съест.

— Ты у меня умница.

— Не подлизывайся, не поможет.

Она по привычке глянула на его уши. Уши были обычного цвета.

Нина Петровна жила в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки. Каждый год тридцать первого декабря в большой комнате раскладывали стол-книжку, приносили стулья от соседки, и до балкона приходилось пробираться боком. Золовка Галина с мужем Виктором и дочерью Катей приехали раньше и уже успели обсудить цены на мандарины.

— Ирочка, красавица наша! — Галина, громкая, в блестящей кофте, расцеловала её в обе щеки. — А мы без тебя оливье не режем, ждём!

— Оливье я привезла, и селёдку тоже, — Ирина вручила Виктору тяжёлый пакет. — И горячее с собой.

Виктор, мужчина молчаливый и вечно голодный, оживился и понёс пакет на кухню. Ирина пошла следом с контейнерами и остановилась в дверях.

У плиты в парадной блузке с брошью и в фартуке поверх неё стояла Нина Петровна. На большой чугунной сковороде шипели котлеты. Румяные, ровные, одна к одной.

— У вас тоже котлеты? — спросила Ирина.

— А у тебя что в коробках?

— То же самое, Нина Петровна.

Свекровь посмотрела на контейнеры, потом на Ирину, потом на сковородку. Из комнаты доносился голос Андрея: он рассказывал анекдот про рыбака, и Галина хохотала так, что в серванте звякал хрусталь.

— Он мне ещё в ноябре сказал, что соскучился по моим котлетам, — медленно, будто диктовала, произнесла Нина Петровна.

— А мне сегодня утром сказал, что без моих Новый год не представляет.

Обе немного помолчали. Из комнаты снова донёсся Андреев смех.

— Дипломат вырос, — хмыкнула Нина Петровна и повернулась к плите. — Что ж, будет из чего выбрать. Масло у тебя внутри, да? Андрюша к маслу не приучен.

— Давно приучен, десять лет уже.

— Ну, это мы ещё посмотрим.

Она взяла солонку и, не оборачиваясь, трижды сыпанула в кастрюлю с картошкой. Щедро, на глаз. Ирина заметила, но промолчала: в чужой кухне не командуют.

Сели в девять. До одиннадцати проводили старый год, расправились с оливье, проредили селёдку под шубой, Виктор допивал третий стакан морса. Когда дошло до горячего, Нина Петровна вынесла сковороду на деревянной доске, Ирина поставила рядом свой контейнер.

— Ой, у нас две партии! — обрадовалась Галина.

— Вот это стол! — Андрей потёр руки.

— Хватит на всех, — Нина Петровна не села, а осталась стоять, как у доски. — Но раз уж так вышло, давайте устроим дегустацию. В шутку, конечно. И судья у нас есть.

— Это кто ж такой? — спросил Виктор, держа вилку наготове.

— Андрюша, кто же ещё. Он и те, и другие ел. Пусть скажет, как на экзамене.

— А меня в жюри можно? — Виктор поднял руку.

— Тебя нельзя, ты всё подряд ешь.

— Нина Петровна, может, не надо? — сказала Ирина. — Праздник всё-таки.

— Да ладно, все свои! — Галина уже приготовилась хлопать. — Давай, Андрюш, суди!

— Баб, ну зачем, — тихо сказала Катя и посмотрела на Ирину.

Ирина чуть заметно ей улыбнулась. Она и правда была спокойна. Десять лет муж твердил, что её котлеты лучшие в районе. В худшем случае скажет «ничья, победила дружба», на это он был мастер. Поэтому она даже подбодрила его:

— Не бойся, Андрей. Я не обижусь.

Нина Петровна положила на две тарелки по котлете и придвинула к сыну.

— Начинай с любой. Только скажи честно, чьи вкуснее?

Андрей отрезал кусок Ирининой котлеты, прожевал, кивнул. Потом отрезал от маминой. Жевал он долго, намного дольше, чем требуется для котлеты. За столом стало тихо, и слышно было, как у соседей за стеной работает телевизор. Виктор перестал жевать, Галина замерла с вилкой в руке, Катя положила телефон экраном вниз. Нина Петровна стояла, скрестив руки. Ирина разглаживала на коленях салфетку.

Андрей потянулся за морсом, выпил стакан до дна. Посмотрел на люстру, на Ирину, на маму и опять на люстру. Ирина смотрела на его левое ухо. Оно наливалось краской, как свёкла в «шубе».

— Мамины, конечно, я на них вырос! — Андрей засмеялся на весь стол.

Галина захлопала, Виктор сказал: «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит», а Нина Петровна выпрямилась, будто ей вручили грамоту.

— То-то же, Андрюша.

Ирина засмеялась вместе со всеми, и никто ничего не заметил.

— Выходит, в следующий раз я только салаты принесу, — сказала она. — С такими результатами мне не тягаться.

Она поднялась, сказала, что принесёт горчицу, и ушла на кухню. Там включила чайник, хотя чай никто не просил, и стала протирать и без того сухую тарелку.

— Тёть Ир, вы как? — Катя вошла с пустой салатницей.

— Всё хорошо, Катюш. Это же шутка.

— У дяди Андрея уши красные были.

— Я тоже видела.

— Он бабушку расстраивать боится. Сколько себя помню, — Катя поставила салатницу в раковину. — Вы только не обижайтесь на него, ладно?

— Я не обижаюсь, я вспоминаю.

— О чём, тёть Ир?

— Сколько раз за десять лет слышала, что мои котлеты лучшие. Со счёта сбилась.

Катя постояла, не зная, что сказать, и тихо вышла.

В полночь открыли шампанское. Андрей поцеловал Ирину в щёку и шепнул: «С Новым годом, моя хорошая», будто ничего не случилось. «С Новым годом», — ровно ответила она.

К часу ночи Иринины котлеты закончились: Виктор съел семь, Галина четыре, Катя забрала две с собой «на завтра». На блюде Нины Петровны осталось больше половины. Свекровь ничего не сказала. Сложила оставшиеся котлеты в контейнер, придавила крышку ладонью и протянула сыну.

— Это тебе на три дня. Контейнер верни, он ещё с советских времён.

— Спасибо, мам, — послушно сказал Андрей.

— Честный ты у меня, — Нина Петровна погладила его по щеке, а смотрела при этом мимо него, на дверь в прихожую.

В такси Ирина молчала. Андрей два раза пытался пошутить про Виктора, потом про оливье, но она не отвечала, и он тоже затих. Дома он поставил мамин контейнер на тумбочку и стал стаскивать ботинок, стоя на одной ноге.

— Андрей, сколько лет ты хвалишь мои котлеты? — спросила Ирина, не снимая пальто.

— Ну, лет десять. Ира, давай утром, я устал.

— Десять лет, каждое воскресенье. Дома, на даче, Виктору, дяде Коле, даже продавщице в магазине. А сегодня при всех сказал, что мамины лучше.

— Ира, ну это же шутка! — Андрей поставил ботинок на полку. — Не мог же я маму при всех расстроить. Ей семьдесят семь, праздник, она с утра у плиты стояла.

— Маму при всех расстроить ты не мог, — сказала Ирина. — А меня, значит, мог.

Андрей открыл рот и закрыл.

— Ты же взрослая, — сказал он наконец. — Ты поймёшь.

— Теперь мне ясно. Мама у тебя хрустальная, а я железная.

— Ну, ты у меня сильная.

— Конечно, я сильная. Поэтому мне и можно. Мама бы обиделась и неделю трубку не брала, а я возьму. Очень удобно, всем, кроме меня.

— Ты всё усложняешь.

— Нет, я как раз разобралась. Маме ты сказал, что соскучился по её котлетам. Мне сказал, что без моих Новый год не праздник. А когда пришлось выбирать при всех, выбрал маму. Потому что она обидится, а я, как ты решил, проглочу.

— Да ничего я не выбирал, — он потрогал ухо. — Выпили же все.

— Две рюмки к тому времени. Я за тобой следила.

— Ира, ну послушай…

— Котлеты мамины в холодильник убери. Раз они лучшие, ешь на здоровье.

Она ушла в спальню. Андрей ещё долго стоял в прихожей с контейнером в руках.

Первого января он проснулся в двенадцатом часу и пришёл на кухню с таким видом, будто вчера ничего не произошло.

— Ир, твоих не осталось? Я бы позавтракал.

— Всё съели ещё вчера. Виктор семь штук, Катя две унесла.

— А у нас что есть?

— Только мамины, лучшие в районе, — Ирина намазывала масло на хлеб. — Ты же сам сказал.

— Ну Ира, это была шутка…

— При всей родне сказал. Я бухгалтер, для меня это всё равно что подпись.

Андрей вздохнул, достал контейнер, разогрел котлету в микроволновке и съел молча.

— Ну и как оно? — спросила Ирина.

— Да нормально вроде, — он не поднимал глаз.

— Повернись-ка левым ухом к свету.

Андрей прикрыл ухо ладонью и ушёл из кухни.

Второго января он вернулся из магазина с тремя розами в целлофане.

— Ир, ну прости, сморозил глупость.

— Глупость или шутку? Вчера ты говорил, что шутку.

— Ну, и то, и другое.

— Ты уж определись, — Ирина поставила розы в вазу.

— Давай я тебя вечером в ресторан свожу?

— Это второго-то января? Там всё ещё с осени забронировано. А дома у нас мамины котлеты, лучшие в районе.

Третьего января Андрей ел мамины котлеты с компотом, потом с хлебом, потом с солёным огурцом, пока наконец не отодвинул тарелку.

— Слушай, а они всегда были такие, ну, насыщенные?

— Солёные, ты хотел сказать.

— Я не говорю, что…

— Андрей, ты за три дня выпил весь компот, весь морс и две бутылки минералки. Я сегодня за водой ходила.

Он помолчал, глядя в тарелку.

— Раньше нормально было. Это года три, наверное. Я думал, мне кажется.

— Три года ел и думал, что кажется?

— А что я должен был сказать, «мам, невкусно»?

— Например: «Мам, чуть меньше соли».

— Она бы расстроилась.

— Ей семьдесят семь лет, а не семь, — сказала Ирина. — Не стеклянная.

Андрей долго молчал, потом заговорил тихо, глядя не на жену, а в тарелку:

— Когда отец ушёл, мне девять было. Мама весь вечер сидела на кухне, резала лук и ревела. А мне говорила: «Это от лука». Я тогда решил, что больше никогда её до слёз не доведу. Вот и не довожу, как могу.

Ирина села напротив.

— Мне того мальчика правда жалко, — сказала она. — Но тебе пятьдесят три. Мама давно не плачет над луком. А жену ты вчера при всех обидел.

— И что мне теперь делать?

— Для начала вернуть контейнер.

— Давай я сам отвезу.

— Нет, лучше я.

— Ты ей скажешь? — Андрей сразу напрягся.

— Если спросит, отвечу как есть. Врать не буду. Хватит в нашей семье одного специалиста.

Четвёртого января Ирина позвонила в знакомую дверь с вымытым контейнером и пакетом мандаринов. Нина Петровна открыла в домашнем халате и смотрела настороженно.

— Вот, контейнер вам вернула, — Ирина протянула пакет.

— Пустой, это я вижу, — свекровь взвесила его на ладони. — Андрей всё доел или в мусорку?

— Всё до последней, за три дня, очень старался.

Нина Петровна кивнула каким-то своим мыслям.

— Проходи на кухню, чай с лимоном будешь?

На кухне в старых стаканах с подстаканниками дымился чай. Нина Петровна села напротив, помолчала.

— Ирина, ты женщина неглупая, так что без церемоний. Скажи честно, чьи вкуснее?

Ирина поставила стакан. Можно было сказать «ваши, Нина Петровна, как всегда», и всё бы на этом закончилось. Так ответил бы Андрей.

— Вы правда хотите знать? Или хотите, чтобы я сказала «ваши»?

— Если б мне нужно было «ваши», я бы Гале позвонила. Она скажет и не поморщится. А мне правда нужна, Ирочка. От человека, который не боится.

— Тогда по правде, — Ирина набрала воздуха. — Готовить вы умеете лучше меня. Фарш, лук, корочка, всё как надо. Но соли в последние года три столько, что после ваших котлет я до утра воду пью.

Нина Петровна не шелохнулась, только провела ногтем по краю стакана.

— Так я и думала, — сказала она. — А всё надеялась, что мне кажется.

— Вы о чём?

— Что всё пресное стало. Суп, чай, даже конфеты, будто бумагу жую. Сначала думала, ерунда, а к осени совсем плохо. В октябре пошла к врачу, молодой такой, спокойный. Говорит: «Нина Петровна, с возрастом вкус притупляется, это бывает. Просите родных пробовать за вас». Я домой пришла и думаю: кого просить? Галя скажет «вкусно, мам» и не дослушает. Виктор ест всё, что дают. Андрюша скажет «вкусно» хоть про подошву. А тут ты открыла свои контейнеры, я посмотрела, какие они у тебя ровные да сочные, и так мне обидно стало. Дай, думаю, при людях проверю.

Она махнула рукой.

— Вот и устроила представление на старости лет. Думала, при людях не соврёт. А он соврал. Уши ты видела?

— Ещё бы, Нина Петровна, весь вечер на них смотрела.

— Все видели, только вид делали, что не видят. Стою посреди комнаты, как у доски, и жду, что сын сейчас скажет: «Не выучил». А он отвечает, как будто я больная и меня жалеть надо. Знаешь, что обиднее всего? Не то, что у тебя вкуснее. А то, что меня беречь начали, как вазу. Я сорок лет перед классом простояла, на меня тридцать человек разом шумели, а теперь мне соли поменьше сказать боятся.

— Он не за вас испугался, — сказала Ирина. — За себя.

— Да знаю я. Сама таким вырастила.

Какое-то время обе молчали. Нина Петровна долила кипятка и посмотрела на Ирину прямо.

— А тебя я обидела. Не спорь: ты посуду собирать начала, когда горячее ещё не доели. Хотела сына проверить, а досталось тебе. Ты меня прости.

— Я прощаю, — сказала Ирина. — Спросить вы имели право. А вот ставить его выбирать между нами при всех было нельзя.

— Тут ты права. Больше не буду.

— Нина Петровна, давайте так, — Ирина сама не ожидала от себя этих слов. — Я по субботам буду к вам приходить, пока вы готовите. Попробую и скажу: добавить, убавить или хватит. Ложка и минута.

— А не побоишься, что обижусь?

— Мне за тридцать лет столько раз директор отчёты возвращал, что я уже ничего не боюсь.

Нина Петровна рассмеялась, громко, совсем по-молодому.

— А меня сорок лет девятые классы воспитывали. Ладно, будем считать, договорились. Андрюше пока ни слова, пусть сам дойдёт.

— Он уже дошёл. Три дня воду пил и догадался.

— Неужели сам догадался? — Нина Петровна подняла брови. — Надо же, быстро сообразил. А во втором классе дневник три недели под ковром прятал. Дурак он у меня, Ирочка, но не злодей. А с дураками я сорок лет работала, справлюсь.

Андрей встретил её в прихожей. Куртку он так и не снял, видно, ждал у двери.

— Ну что? Что она сказала?

— Спросила, чьи вкуснее.

— Господи, только не это, — он сел на тумбочку. — И что ты ответила?

— Сказала как есть.

— Про соль сказала?!

— Про неё в первую очередь.

— Ира, она же расстроится! — Андрей осёкся и спросил тише: — Плакала?

— Нет, наоборот, смеялась. Напоила меня чаем с лимоном и записала в дегустаторы по субботам.

Андрей уставился на неё.

— Это что ещё за должность?

— Самая обыкновенная, Андрей. Я пробую, она солит. Ей врач ещё в октябре сказал, что вкус с возрастом притупляется, и велел просить родных пробовать. Вот она и попросила. Сначала тебя, при гостях.

— Значит, она всё знала?

— Про соль знала. Про уши знала. Ждала только, что кто-нибудь ей скажет это вслух.

Андрей потёр уши обеими ладонями, как с мороза.

— Ещё она сказала, что ты дурак, но не злодей, — добавила Ирина.

— Так и сказала?

— Слово в слово. И что ты перевоспитанию поддаёшься.

— Ну что ж, — сказал он после паузы. — Справедливо, наверное.

Он наконец снял куртку, повесил на крючок и сел на пуфик рядом с ней.

— Ир, прости. Я при всех сказал глупость, а потом назвал её шуткой. Хотя сам знал, что не шутка. Мне так проще было: думал, ты потерпишь, а мама нет.

— Спасибо, что без «но».

— Какие уж тут «но». Я ведь не маму берёг, а себя. Чтобы скандала не было.

Ирина немного помолчала.

— Я не прошу тебя говорить, что мои котлеты лучше. Пусть хуже, пусть одинаковые, мне всё равно. Я прошу, чтобы в следующий раз, когда нас с мамой поставят перед тобой, как две сковородки, ты сказал: «Я не судья». Всего одну фразу. Даже врать не придётся.

— Я не судья, — послушно повторил Андрей.

— Давай ещё раз.

— Я не судья.

Ирина посмотрела на его уши.

— Цвет нормальный, — сказала она. — Для работы годится.

Тринадцатого января, на Старый Новый год, Нина Петровна снова собрала всех у себя. Гости заглядывали на кухню и останавливались в дверях: Ирина стояла у плиты с чайной ложкой, а свекровь рядом, скрестив руки, ждала, что она скажет.

— Чуть-чуть не хватает, — Ирина попробовала картошку. — Добавьте ещё полщепотки.

Нина Петровна взяла щепотку двумя пальцами, отсыпала половину обратно и аккуратно бросила остальное в кастрюлю.

— Мам, вы что тут делаете? — Галина застыла на пороге с пакетом мандаринов.

— Готовлю с консультантом.

— Это ещё с кем?

— С дегустатором, Галя. Ирина у меня теперь на ставке.

— И чем ты ей платишь?

— Котлетами, чем же ещё.

Сели те же: Галина с Виктором и Катей, Андрей с Ириной, Нина Петровна во главе. На столе снова стояли два блюда: Иринины котлеты и мамины. Галина напряглась, Андрей незаметно потянулся к уху, но Нина Петровна вела себя подозрительно мирно.

— Конкурса не будет, — объявила она, расправляя салфетку. — Ешьте и те, и другие, а мнение держите при себе.

— Мам, а вкусно, — удивилась Галина, прожевав. — Ты что-то поменяла?

— Соли стала меньше класть. Её, оказывается, на глаз класть нельзя.

Виктор вдруг отложил вилку.

— Нина Петровна, раз уж такой разговор, скажу. Я три года после ваших котлет морсом отпиваюсь.

— Сколько, ты говоришь? — Нина Петровна подалась вперёд.

— Вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю, почему молчал?

— Так вы бы расстроились.

— Ну, расстроилась бы, — спокойно кивнула Нина Петровна. — Минут на пять. А потом пошла бы и научилась солить. А так ты за три года морса выпил столько, что можно было ванну наполнить.

Андрей, сидевший рядом с Ириной, начал краснеть. Разумеется, с ушей.

— Андрюша, ты всё слышал? — Нина Петровна посмотрела на сына поверх очков.

— Всё слышал, мам.

— Ну а судья что скажет? — не выдержала Галина. — Андрюш, чьи лучше?

Андрей встал, откашлялся и поправил на плечах воображаемую мантию.

— Уважаемые гости, — торжественно сказал он. — Судья подал в отставку. Ещё четвёртого января.

— Подтверждаю лично, — сказала Ирина. — Заявление принято.

— Отрабатывать не нужно, — добавила Нина Петровна.

За столом захохотали. Виктор поперхнулся и запил морсом, Галина вытирала глаза салфеткой.

— Ну а теперь скажи честно, как тебе котлеты? — Нина Петровна повернулась к сыну.

— Очень вкусно, мам.

Все разом посмотрели на его уши.