Дверь открыла свекровь. На ней был Катин халат: серый, махровый, с капюшоном. Катя три недели выбирала его по отзывам, отдала четыре с половиной тысячи и ни разу не надевала, берегла для первого вечера дома.
— Мы тут немного обжились, — сообщила Людмила Степановна вместо «здравствуйте» и отступила, пропуская невестку с ребёнком на руках.
В прихожей на Катиной обувной полке стояли чужие сапоги и ботинки, выстроенные по росту, а её собственная обувь куда-то пропала. Следом Сергей втащил сумки из роддома и три голубых шарика, которые ему вручили на выписке, и почему-то сразу отвёл глаза.
— Людмила Степановна, это же мой халат, — тихо сказала Катя, чтобы не разбудить Матвея.
— Знаю, что твой, — кивнула свекровь. — Мой колючий, а этот мягкий, чего ему зря висеть. Заходи, не стой на сквозняке, у тебя ребёнок.
Рукава были ей коротковаты, но запахнулась она в халат так, будто носила его лет пять. Все пять дней в роддоме Катя мечтала об одном: прийти домой, лечь на свою кровать и хотя бы час никого не видеть.
— Пойдём, покажу, как стало, — Людмила Степановна повела её по квартире. — Вешалку я перевесила, так удобнее. На кухне всё разобрала, у тебя там без всякой логики стояло: соль у плиты, крупы по трём шкафам. Теперь порядок.
В спальне Катя остановилась. Кроватка, которую они с Сергеем собирали в сентябре и поставили в угол у Катиной стороны кровати, теперь стояла у окна, впритык к батарее.
— Передвинула, — с гордостью объявила свекровь. — Была как в чулане. А тут светло. Ребёнку нужен свет.
— У окна дует, — осторожно сказала Катя. — И батарея рядом.
— Тепло — не холод. Я тридцать лет заведовала детским садом, у нас кроватки всегда у окон стояли.
— Мам, там, наверное, правда дует, — подал голос Сергей из коридора.
— Тебя в детстве у окна клали, и ничего, вырос.
— Ну да, — тут же согласился Сергей и ушёл на кухню разбирать пакеты.
— А вещички его я перестирала, — Людмила Степановна кивнула в сторону зала, где на сушилке висели крошечные ползунки. Катя три дня стирала их и гладила с обеих сторон, как было написано в списке для будущих мам. — Ты их чем-то детским стирала, они у тебя ничем не пахли. Разве это стирка? Я нормальным порошком, и прополоскала в трёх водах.
— Они и не должны пахнуть, — у Кати задёргался глаз. — Я для этого детский порошок и покупала.
— Детский — одно название, — махнула рукой свекровь. — Серёжу я хозяйственным мылом стирала, и вот, выше отца вымахал.
На крючке за дверью спальни висел стёганый халат цвета спелой вишни, из-под кровати торчали чужие тапочки с примятыми задниками, а на Катиной тумбочке лежали очки в футляре, сборник сканвордов и коробочка с таблетками по дням недели.
— А это что? — спросила Катя.
— Моё, — спокойно ответила свекровь. — Ночью же вставать к малышу, чтобы не бегать туда-сюда, пусть всё будет здесь. Ты не волнуйся, я сплю чутко: пикнет Матюша — я уже рядом.
— Ночью я сама. Я же кормлю.
— Покормишь и отдашь, а я укачаю. Тебе спать надо, вон, одни глаза остались.
— Мама поживёт у нас месяц, — сказал Сергей, вернувшись в спальню. По лицу было видно, что эту фразу он повторял про себя всю дорогу из роддома. — Мы с ней в первый же день договорились.
— Это кто — мы? — спросила Катя.
— Ну, я и мама. По телефону. Ты была в роддоме, я не хотел тебя дёргать. Кать, правда, тебе же легче будет. Она двоих вырастила.
Слов у Кати накопилось много, но ни одно не годилось для комнаты, где спит новорождённый. Тут Матвей открыл глаза и возмущённо заорал.
— Дай-ка сюда, ты его не так держишь, — Людмила Степановна ловко перехватила свёрток, и через минуту Матвей у неё на руках затих.
Катя осталась посреди собственной спальни с пустыми руками.
В ванной она заперлась на задвижку, включила воду и села на край ванны. Этой минуты Катя ждала все пять дней: палата в роддоме была на троих, душ работал по расписанию, и поплакать там можно было только в подушку.
Она уткнулась в полотенце, чтобы не было слышно, и почти сразу в дверь постучали.
— Катюш, ты там как? — голос свекрови раздался у самой двери. — Вода льётся, а мыться не слышно.
— Нормально, я сейчас, — Катя вытерла лицо и постаралась говорить бодро.
— Ты недолго, скоро кормить будем. И полотенце бери чистое, твоё жёлтое я в стирку бросила, оно жёсткое.
Её хватило минут на семь. После второго стука и вопроса «Ты там живая?» она вышла в коридор, замотанная в полотенце.
— Людмила Степановна, а мой халат?
— Так на мне, — удивилась свекровь. — Я же сказала. Возьми мой, он в спальне на крючке. Колючий, зато тёплый. Потерпишь.
Катя надела стёганый вишнёвый халат, пахнувший нафталином и чужим кондиционером для белья. Тапочки тоже пришлось взять свекровины: свои куда-то делись вместе с обувью. Они были на два размера больше и шлёпали по полу при каждом шаге.
На кухне её ждал ужин: куриный бульон, гречка и печёное яблоко. На холодильнике под магнитом висел листок «Что можно кормящей маме». Пунктов в нём было двенадцать, и разрешалось из них три: гречка, варёная курица и яблоко без кожуры.
— А сыр? — спросила Катя, дочитав. — Я бы бутерброд съела.
— Ребёнок потом всю ночь животом маяться будет, — строго сказала свекровь. — И кто виноват?
— Я, — вздохнула Катя.
— Вот именно. Ешь бульон.
Спорить с человеком, который сидит за твоим столом в твоём халате, оказалось неожиданно трудно. Катя съела бульон, гречку и яблоко и даже сказала «спасибо».
Вечером Людмила Степановна устроилась на диване в зале, а дверь между комнатами велела не закрывать.
— Мало ли что, — объяснила она. — Я должна слышать.
В три часа ночи Матвей закряхтел в кроватке. Катя только оторвала голову от подушки, а в дверях уже стояла свекровь в её сером халате с накинутым капюшоном.
— Лежи-лежи, я сама, — зашептала Людмила Степановна. — Сейчас подгузник поменяем, умоем и принесём.
— Я сама, — прошептала Катя. — Он есть хочет.
— Вот и принесём. Не вставай.
Катя лежала и слушала, как в трёх шагах от неё, у комода, её сына переодевают и ласково спрашивают, кто тут у нас такой голодный. Сергей спал: ему к девяти на работу. Когда Матвея наконец дали ей на руки, Людмила Степановна постояла в дверях, проследила, правильно ли он ест, и только потом ушла на диван.
Катя шмыгнула носом всего один раз, и из зала тут же донеслось:
— Катюш, ты не заболела?
— Нет, — ответила она в потолок. — Я просто думаю.
— Ты не думай, ты спи. Думать потом будем.
Утро началось в половине седьмого с вопроса прямо над Катиной головой.
— Мы сегодня уже покушали?
— Кто — мы? — Катя не открывала глаз: за ночь она проспала часа два, не больше.
— Ну, Матюша и ты, — удивилась свекровь. — Мы в десять взвешиваемся, в двенадцать спим, а в семь вечера купаемся.
— Людмила Степановна, он новорождённый. Он не знает, который час.
— Научим, — спокойно ответила свекровь.
На холодильнике рядом со списком продуктов появился второй листок, разлинованный по линейке: «Режим дня Матвея Сергеевича. Утверждаю: Л. С. Корнеева». Расписано было до пяти минут.
— Серёж, ты это видел? — спросила Катя мужа, пока тот искал по карманам ключи.
— Видел, смешно же, — Сергей поцеловал её в макушку. — Кать, это мама, ей так спокойнее. Не бери в голову. Всё, я побежал, держись.
Он ушёл так быстро, что Катя не успела ответить.
На кухне стаканы переехали в другой шкаф, соль — подальше от плиты, а специи, которые Катя несколько лет собирала по одной баночке, оказались на верхней полке.
— Чтобы ребёнок не достал, — пояснила свекровь.
— Ему шесть дней. Он ещё до своего носа не достаёт.
— Время летит, — заметила Людмила Степановна.
Весь день кроватка ездила по спальне. Пока свекровь возилась с Матвеем в зале, Катя оттаскивала её в угол, подальше от окна. Через час Людмила Степановна вздыхала и возвращала кроватку к батарее: «Там светлее». Катя снова тащила её в угол. К вечеру она поняла, что выигрывает тот, кто чаще заходит в спальню, и ей стало одновременно смешно и тоскливо.
На третий день пришла медсестра из детской поликлиники — спокойная женщина лет пятидесяти с большой сумкой. Людмила Степановна встретила её в дверях, по-прежнему в Катином халате.
— Проходите, мы уже искупались, взвесились, режим составили. У нас всё по расписанию.
— Здравствуйте, — сказала медсестра и прошла в спальню. — Мама, как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — начала Людмила Степановна. — Спит плохо, ест через силу, я ей…
— Я у мамы спросила, — негромко заметила медсестра.
Свекровь замолчала на полуслове, что случалось с ней редко. Катя, сидевшая на кровати с Матвеем на коленях, впервые за три дня поняла, что отвечать можно самой.
— Устаю сильно. Сплю урывками, это понятно. А ем… — она покосилась в сторону кухни. — Ем гречку.
— Гречка — это хорошо, — кивнула медсестра. — Но можно и разнообразнее: сыр, мясо, овощи. Вводите понемногу и смотрите по ребёнку.
Потом она осмотрела Матвея и задержалась на щёчках: за сутки на них проступили красные пятнышки.
— Это, скорее всего, от порошка. Детские вещи стирают детским средством и хорошо полощут. И кроватку отодвиньте от батареи, малышу там жарко, а от окна тянет.
— Я в трёх водах полоскала! — не выдержала свекровь.
— Тогда порошок пока уберите, — так же ровно ответила медсестра и стала что-то записывать в карту.
Катя смотрела в пол, чтобы не улыбнуться. Людмила Степановна смотрела на Катю.
Как только за медсестрой закрылась дверь, свекровь молча отодвинула кроватку от окна, сама, без единой просьбы, унесла порошок на балкон и до вечера сердито гремела на кухне посудой.
Ночью Катя вышла на кухню попить воды и застала там Сергея. Он стоял у открытого холодильника и ел сыр прямо из упаковки.
— Ты чего не спишь? — прошептал он.
— А ты что делаешь?
— Нервничаю, — признался Сергей. — Будешь? В «Пятёрочке» взял, мама не знает.
Катя взяла ломтик. Обычный «Российский», но вкуснее ничего за эту неделю она не ела.
— Серёж, давай поговорим, — зашептала она.
— Давай, только тихо, мама спит.
— Вот именно, тихо. Мы в своей квартире шепчемся, как заговорщики. Я хочу, чтобы дверь в зал закрывалась, чтобы мой халат был на мне и чтобы меня хоть раз спросили, чего хочу я.
— Кать, ты накручиваешь, — Сергей убрал сыр обратно. — Ты просто устала. Тебе надо выспаться, мама для этого и приехала. Она же для нас старается.
— А меня она спрашивала? А ты? Месяц, Серёжа. Это не пара дней в гостях.
— Тебя не спросили, потому что ты лежала в роддоме! — он ещё понизил голос. — У меня в декабре аврал, отпуск до января не дадут, ипотеку никто не отменял. Твоя мама в школе до каникул не отпросится, а моя на автобусе четыре часа. Она одна совсем, Кать. Два года, как папы не стало. Ларка её к себе дольше чем на три дня не зовёт, у них там свои порядки. Я позвонил сказать, что ты в роддоме, а у неё голос стал такой, будто я ей подарок пообещал. Я не смог отказать.
— А меня спросить смог бы? — тихо сказала Катя.
— Не подумал, — виновато ответил он. — Правда не подумал, что тебе так будет. Думал, вы подружитесь.
— Не спится? — раздалось с порога.
Людмила Степановна стояла в дверях в Катином халате, с капюшоном на голове, встревоженная и очень доброжелательная.
— Слышу, шепчетесь. Что-то случилось?
— Ничего, мам, — быстро ответил Сергей и закрыл холодильник.
— А чего шёпотом? Я же не чужая.
Катя подумала, что от чужих хотя бы можно закрыть дверь.
На следующий день Катя вызвалась вынести мусор. Потом ещё раз. Потом сходила в «Пятёрочку» за хлебом, хотя хлеба дома было на неделю. Выяснилось, что единственное место, где её никто не окликает, — лестничная площадка между седьмым и шестым этажом.
Она села на ступеньку, поставила рядом пакет, в котором лежала одна пустая упаковка из-под творога, и наконец заплакала в голос, ни в какое полотенце не прячась. Плакала минут десять.
— Милая, ты чего? — донеслось сверху.
По лестнице спускалась соседка с девятого этажа, Зинаида Павловна, с таксой Бусей на поводке. Собаку она выгуливала по часам и знала в подъезде всё.
— Ничего, — всхлипнула Катя. — Я мусор выношу.
— Десять минут выносишь, — заметила соседка и, кряхтя, села рядом. Буся тут же улеглась ей на ботинки. — Свекровь, что ли?
— Откуда вы знаете?
— Деточка, твоя свекровь сегодня полчаса у лифта рассказывала, как они с Серёженькой всё организовали. Невестка у них, говорит, слабенькая, но они справляются.
— Это я-то слабенькая? — Катя перестала плакать мгновенно.
— Ну, я так поняла, что ты.
— Я сама свекровь, у меня два сына, — продолжила Зинаида Павловна. — Так что скажу тебе по секрету: свекровь в доме — как ремонт. Пока не скажешь «стоп», не закончится. Только не плачь, слёз они не слышат. Они слышат слова.
— Я не умею. Она же помогает, мне даже стыдно.
— Стыдиться тут нечего, — отрезала Зинаида Павловна. — Я старшей невестке тоже всё время «помогала», пока она мне однажды спокойно не сказала: «Зинаида Павловна, у нас так не принято». Я неделю дулась, потом ещё неделю. Зато теперь мы двадцать лет дружим и по телефону спорим из-за сериалов.
— А как сказать-то?
— Сначала мужу, потом ей, и только в таком порядке, — соседка поднялась, держась за перила. — Иначе он решит, что ты его маму обидела, а его не предупредила, и будешь воевать на два фронта. На вот, держи.
Она достала из кармана шоколадку «Алёнка» и сунула Кате в руку.
— Съешь, пока никто не видит. От одной дольки ничего не будет, я двоих выкормила.
Домой Катя вернулась с шоколадкой в кармане и с тем же пакетом в руке: мусор она так и не выбросила. «Слабенькая» не выходило из головы до вечера.
Сергей пришёл в восьмом часу, и не успел он снять куртку, как Катя сказала:
— Пойдём мусор вынесем.
— Я же утром выносил.
— Пойдём ещё раз.
На площадке она села на ту же ступеньку и усадила Сергея рядом. Он смотрел на неё так, будто ждал, что сейчас объявят о сокращении.
— Я скажу три вещи, а ты не перебивай, — начала Катя. — Первое: я ничего не имею против твоей мамы. Она хороший человек и старается, я это вижу. Второе: я пять дней мечтала прийти домой, а пришла в гости. К ней. Третье: сегодня ты говоришь с ней сам, а я сижу рядом. Не сможешь — скажу я, но своими словами, и они тебе не понравятся.
— Кать, — Сергей почесал затылок. — Я не умею с ней так. Она же сразу обижается.
— А я умею? Я четвёртый день учусь.
— Прости, — сказал он, помолчав. — Я хотел, чтобы всем было хорошо: маме, тебе, Матвею. А получилось, что тебе хуже всех.
— Вот и поговори с ней. Только мусор сначала выкинем, а то неудобно.
Пакет с упаковкой из-под творога наконец отправился в мусоропровод, и они поднялись домой.
Людмила Степановна стояла у раковины в Катином халате и мыла посуду. Катя в её вишнёвом села за стол.
— Мам, нам надо поговорить, — сказал Сергей с порога.
— Если про ужин, то у вас в холодильнике было пусто, я пожарила тефтели, — не оборачиваясь, ответила свекровь.
— Нет, мам… Тут такое дело, — Сергей посмотрел на Катю, потом на плиту, потом на потолок. — Кате неуютно, понимаешь? Ей надо, чтобы… ну…
— Это как — неуютно? — Людмила Степановна выключила воду и повернулась. — В чистоте и порядке?
— Я не про чистоту, мам, — пробормотал он и замолчал.
Катя вздохнула.
— Людмила Степановна, можно я скажу? Только не перебивайте, а то я собьюсь.
— Я перебиваю? — удивилась свекровь. — Я никогда…
— Вы очень много для нас сделали, правда. Но я из роддома шла домой, а пришла в гости.
— В какие гости? Это ваш дом.
— Тогда почему в нём всё стоит так, как захотели вы? Вы всё время говорите «мы покушали», «мы погуляем». Я каждый раз оглядываюсь: кто это — мы? Меня в этом «мы» нет.
— Я же как лучше хотела, — Людмила Степановна опустилась на стул, и тут обе заметили, что сидят друг напротив друга в чужих халатах. Свекровь растерянно поправила рукав.
— Как лучше, — повторила она уже тише. — Ты знаешь, как мне было? Я Ларису родила — муж на вахте, свекровь живёт в соседнем подъезде и ни разу не зашла. Представляешь? Ни разу, пока я одна с грудной Ларисой крутилась. Воды подать было некому. С Серёжей то же самое. Я тогда сама себе сказала: у моих детей так не будет. Приеду, помогу, всё сделаю…
— Вы знаете, как надо было вам, — мягко сказала Катя. — А как надо мне, вы не спросили.
— А ты сказала бы!
— Я бы сказала, а вы бы не услышали. А у меня сил спорить не было. Так что спрашивайте теперь, я отвечу честно.
— Значит, я лишняя, — сказала свекровь, и голос у неё стал совсем тонким.
— Вы не лишняя. Вы мама Серёжи и бабушка Матвея, и это навсегда. Просто месяц — это много. Давайте так: вы поживёте до выходных, мы вместе всё разложим по местам, и я скажу, как мне удобно. А потом вы съездите домой, отдохнёте и приедете, когда мы позовём.
— Когда позовёте, — медленно повторила Людмила Степановна. — В гости, значит.
— В гости. И мы будем ждать, — сказала Катя и сама удивилась, что говорит это искренне.
Свекровь долго молчала, разглаживая на коленях полу Катиного халата.
— До субботы, значит, — наконец сказала она, поднялась и вернулась к раковине. — Посуду я всё равно домою. И тефтели ешьте, они на плите.
Катя с Сергеем молча ели тефтели. Тефтели были отличные, и от этого Кате стало ещё неудобнее.
Уехала Людмила Степановна на день раньше, в пятницу. Утром она молча собрала сумку, прошла по квартире, ничего не трогая, и ни разу не сделала замечания. Катя поймала себя на том, что ей не хватает поучений: без них было как-то не по себе.
— У меня автобус в одиннадцать, — сообщила свекровь в прихожей. — Чего зря сидеть, у вас всё налажено.
— Людмила Степановна, мы же договорились до субботы…
— Я так решила.
Халатами они поменялись прямо в прихожей. Людмила Степановна сняла серый, сложила его, как в магазине, и протянула Кате. Катя молча отдала ей вишнёвый.
— Постирала я его, — сказала свекровь, кивнув на серый. — Вашим детским. Ничем не пахнет.
— Спасибо. И ключ оставьте себе, мало ли.
— Без звонка не приду, — отрезала Людмила Степановна, и обижаться на неё за этот тон было невозможно.
Она заглянула в спальню, где Матвей спал в кроватке, теперь стоявшей в углу, и прошептала:
— До свидания, Матвей Сергеевич. Бабушка приедет, когда позовут.
Уже на пороге она обернулась:
— Я не со зла. Ты не думай.
— Я знаю, Людмила Степановна.
— Ну, — свекровь поправила сумку на плече. — Вы тут обживайтесь.
Сергей повёз маму на автовокзал. Катя ждала, что почувствует облегчение, а вместо этого думала, что пожилая женщина едет четыре часа в автобусе в ноябре, потому что так сказала она. Из спальни запросил есть Матвей, и Катя пошла кормить: в своей спальне, в своём халате, и никто не стоял в дверях.
Людмила Степановна обиделась всерьёз. На звонки сына она отвечала «нормально» и «некогда», а на предложение приехать говорила, что у неё дела. Несколько дней Сергей ходил по квартире тихо, будто виноват перед обеими, а потом не выдержал.
— Ты могла бы помягче.
— Серёж, я сказала, что мы будем её ждать. Мягче только варенье.
— Ну да, — подумав, признал он. — Просто она там одна, а я как будто её бросил.
— Ты её не бросил. Ты первый раз за тридцать шесть лет сказал ей что-то поперёк, она к такому не привыкла.
В пятницу Сергей вернулся с работы с новостью:
— Начальник дал три дня отгулов, с понедельника.
— У тебя же аврал. Ты говорил, не дадут.
— Я просто спросил, — развёл руками Сергей. — А он: «Конечно, иди, чего раньше молчал?»
— А раньше ты и не спрашивал, — сказала Катя.
Все три дня Сергей носил Матвея по квартире, боясь лишний раз вздохнуть, и к среде менял подгузник быстрее Кати.
В один из этих вечеров Катя заперлась в ванной, включила воду и села на край ванны, как в первый день. Поплакала немного, просто потому что теперь можно было. В дверь тихо постучали.
— Кать, ты как? — спросил Сергей.
— Нормально. Я просто посижу.
— Понял. Мы с Матвеем в зале, не торопись.
Шаги удалились, и через минуту за стенкой Сергей фальшиво затянул колыбельную про серенького волчка.
Свекровь позвонила сама, в воскресенье вечером. На экране высветилось: «Людмила Степановна».
— Катя, это я, — голос был осторожный, будто она долго собиралась с духом. — Звоню спросить, как Матюша. Не простыл? Сквозняков нет?
— Всё хорошо, Людмила Степановна. Кроватка в углу, порошок детский, улыбаться начал.
— Уже улыбается? Рано же.
— Врач говорит, что это пока животик. Но мы с Серёжей решили, что он улыбается.
— Правильно решили, — оживилась свекровь и помолчала. — А у меня дома так тихо оказалось. Включила телевизор и забыла выключить. Отвыкла за эти дни, что одна.
— Людмила Степановна, спасибо вам. Правда. Вы нас в первые дни очень выручили, Серёжа без вас бы растерялся. Мне просто надо было самой освоиться.
— Ну и правильно, — вздохнула свекровь. — Я, наверное, и правда перестаралась.
— Было немного, — не стала спорить Катя. — Матвею в субботу месяц, приезжайте. Только позвоните, как сядете в автобус.
— А можно?
— Нужно. И тефтели привезите, Серёжа по ним скучает.
— Сколько?
— Штук двадцать.
— Тридцать привезу, — сказала свекровь, и по голосу было слышно, что она улыбается.
В субботу ровно в одиннадцать в дверь позвонили. Ключ у Людмилы Степановны лежал в кармане, но она позвонила и ждала на площадке с клетчатой сумкой размером с чемодан.
— Мы тут… — начала свекровь, когда Катя открыла, и тут же поправилась: — Я, Катюша, не насовсем. Часа на три.
— Проходите, мы ждали.
Первым делом свекровь прошла в спальню и надолго замерла у кроватки в углу.
— Не дует? — спросила она шёпотом.
— Нисколько. Я рукой проверяла.
— Правильно поставили, — вздохнула Людмила Степановна и наклонилась над внуком.
Потом она достала из сумки три контейнера, в которых лежало ровно тридцать тефтелей, и в первый раз за всё время спросила:
— Куда поставить?
— В холодильник, на вторую полку. Пойдёмте, покажу.
Следом из сумки показался вишнёвый стёганый рукав.
— Людмила Степановна, вы же на три часа.
— На три, — невозмутимо подтвердила свекровь и затолкала халат обратно. — Это я так, по привычке взяла. Пусть полежит.
— Документы на дарственную готовы, только ваша подпись! — протянула ручку свекровь, но что-то в документах заставило меня остановиться