Тётины чашки я заворачивала в газету по одной: ручкой внутрь, как она учила, чтобы не отбилась.
На веранде пахло сырым деревом и прошлогодними яблоками из подпола. Коробка набралась почти доверху, когда у калитки хлопнула дверца машины. Потом вторая.
Жанна прошла мимо крыльца, даже не кивнув, и сразу направилась к теплице. В руке у неё щёлкала жёлтая рулетка.
– Три восемьдесят! – крикнула она через плечо. – Вадик, запомни. Теплицу снести – и баня встанет как влитая.
Вадим поднялся на веранду, заглянул в коробку и одобрительно хмыкнул.
– О, уже освобождаешь? Правильно. Отцу эта посуда ни к чему, у него своя.
– Какому отцу? – спросила я.
– Нашему, Римм. Не начинай, – он сел на тётину скамейку у двери и вытянул ноги. – Мы с Жанной всё решили. Папа с мая живёт здесь. Отцу воздух нужен, врач велел. Ключи отдашь на майские.
Ключ висел на гвозде у двери – на красном шнурке, который тётя Валя когда-то выдернула из старого ботинка, чтобы ключ не терялся в траве. Шнурок давно выгорел до розового. Я его так и не поменяла.
Вадим проследил за моим взглядом и протянул руку ладонью вверх. Не всерьёз, для порядка: мол, запомни, кому будешь отдавать.
– А меня спросить? – сказала я.
– А что тебя спрашивать? Ты всё равно тут каждые выходные копаешься. Отцу хоть компания будет. Приедешь, сваришь, польёшь свои огурцы. Тебе не впервой.
Я разогнулась над коробкой, придерживая поясницу. Спина с утра ныла так, что хотелось лечь прямо на тётины половики.
Жанна уже стояла в дверях, сматывая рулетку.
– И розы эти у забора – под корень, – сказала она, не глядя на меня. – Там мангал поставим. Мы со Стасом по пятницам будем приезжать, баньку топить. Папе веселее.
– Розы сажала тётя, – сказала я.
– Тёти сто лет как нет, – Жанна пожала плечами. – А розы твои всё равно тля ест.
Она достала из кармана карандаш и шагнула к дверному косяку. Там, под слоем старой краски, виднелись зарубки: тётя Валя мерила меня каждое лето, пока я не перестала расти. Жанна прижала рулетку к косяку и крупно, с нажимом, вывела поверх зарубок: «баня 3,80».
Я забрала у неё карандаш. Просто вынула из пальцев, как у ребёнка.
Потом сняла ключ с гвоздя и опустила в карман куртки.
– Ключ я не отдам, – сказала я. – Ни на майские, ни после. Теплица стоит, где стояла. Розы тоже.
– Ой, началось, – Жанна закатила глаза. – Вадик, скажи ей.
Вадим поднялся со скамейки. Лицо у него сделалось обиженное, как у мальчишки, у которого отобрали самокат.
– Римма, это же отец, – сказал он. – Родной человек. Тебе жалко, что ли?
– Это тётин дом, – ответила я. – Теперь мой. Гостей я сюда всегда пускала. Хозяев не звала.
– Хорошо, – Вадим снял с перил кепку и натянул её до бровей. – Значит, в субботу у отца поговорим. Все вместе. Вот при нём и откажешь, раз совести хватит.
Уехали они минут через десять. Жанна напоследок сфотографировала теплицу на телефон – с трёх сторон, как для объявления о продаже.
Я вернулась к коробке. До вечера надо было успеть завернуть ещё сервиз и снести в кладовку тётины половики.
В субботу у свёкра пахло корвалолом и жареным луком.
Лев Аркадьевич сидел во главе стола в выходной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и молчал. Жанна разложила перед собой тетрадку в клетку. Я поставила на стол пирог с щавелем, ещё тёплый, завёрнутый в полотенце.
– Опять кислятина? – Жанна приподняла угол полотенца. – Римм, папа щавель не ест, у него желудок.
– В прошлом году ел, – сказала я.
– Из вежливости, – отрезала она и открыла тетрадку. – Так. Доски Стас договорился, привезём третьего. В мае фундамент под баню, в июне сруб. Теплицу разберём сами, стёкла кому-нибудь отдадим. Папу перевозим первым рейсом.
– Пап, ну скажи ей, – Вадим повернулся к отцу. – Ты же хочешь на дачу?
Свёкор поправил очки.
– Мне как скажете, – ответил он. – Мне бы скамейку у крыльца. И радио.
– Вот! – Вадим хлопнул ладонью по столу. – Слышала? Человеку семьдесят восемь лет. Сколько ему того лета осталось, а ты за тёткины грядки держишься.
– Мы ж тебя как родную, – вставила Жанна. – Столько лет к тебе ездим, ни разу слова плохого не сказали.
Ездила она исправно, этого не отнять. В июле увозила из погреба мои банки с огурцами – «Стасику, он твои любит». В августе приезжала за смородиной и обирала кусты сама, прямо с веток, пока я полола.
– Папа, ты коробки начал собирать? – спросила Жанна уже у отца. – Денис в четверг за шкафом заедет, я ему сказала.
– Начал, – ответил Лев Аркадьевич и посмотрел в тарелку.
У меня в сумке зазвонил телефон. На экране высветилось: «Николай». Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь, хотя в хрущёвке двери мало что закрывают.
– Да, Николай. В четверг, первого, как договаривались. Ключ будет у сторожа на въезде, я его предупрежу. Да. Всего доброго.
Когда я вернулась, Вадим смотрел на меня так, будто я принесла в дом чужую кошку.
– Какой ещё Николай? – спросил он. – Какой ключ?
– По работе, – сказала я.
Жанна прищурилась.
– Ты и в поликлинику по работе бегаешь? Я тебя в среду в регистратуре видела. С бумажками.
– Справку брала.
– Какую?
– Нужную, – сказала я и села на место.
Жанна пожала плечами, взяла нож и отрезала от моего пирога ровно половину. Из своего пакета она достала рулон фольги – видимо, принесла из дома, – завернула кусок и сунула обратно в пакет.
– Стасику, – пояснила она, поймав мой взгляд. – Он кислое любит.
Я встала, вынула у неё из пакета свёрток и положила обратно на блюдо. Накрыла полотенцем. Блюдо вместе с пирогом убрала к себе в сумку.
– Пирог я пекла Льву Аркадьевичу, – сказала я. – Раз не ест, заберу.
– Ты что, больная? – Жанна даже привстала.
– Нет. И дачу я вам не отдам, – я повернулась к Вадиму. – Она досталась мне по наследству. Такое в браке не делится, Вадим. Не общее, не семейное. Моё. Это не я придумала, так в законе написано.
– Юристка нашлась, – буркнул он.
– Спроси у любого.
Свёкор молча смотрел на мою сумку, из которой торчал угол полотенца.
Вадим отодвинул стул и встал.
– Ладно. Мне ты отказываешь, – сказал он. – Тогда отец к тебе сам придёт. Посмотрю, как ты ему в глаза скажешь «нет».
Во вторник Лев Аркадьевич позвонил в нашу дверь в половине девятого утра. В руке он держал авоську с банкой мёда.
– Пустишь старика, Римма? – спросил он. – Вадим велел зайти. Сказал, с ним ты не разговариваешь, а со мной, может, станешь.
Вадим был на сутках, он работал охранником на складе и возвращался к десяти. Я поставила чайник. Свёкор долго пристраивал авоську на табурет, потом сел, положил руки на клеёнку и разглядывал их, как чужие.
– Ты на меня не серчай, – сказал он. – Я ведь не просился.
– Я знаю, Лев Аркадьевич.
– Не знаешь, – он покачал головой. – Денис с Олей и маленьким ко мне въезжают. На лето, говорят, а там как пойдёт. Съёмную им не потянуть, Оля в декрете. Вот Жанна и придумала: папе на даче лучше, воздух. А Стасу баня. Вадик поддакнул. Врач мне ничего не велел, я врача с зимы не видел.
Я поставила перед ним чашку. Значит, никакого врача не было. Была его двушка, которую освобождали под Жанниного сына, и старик, которого на лето надо было куда-то деть. А при старике – я, с кастрюлями, по выходным.
– Я бы и один пожил, – добавил он тихо. – Мне ни бани, ни мангала не надо. Скамейку у крыльца, радио и чтоб не дёргали. Ты одно слово скажи, Римма, я тише мыши буду.
Одно слово. Оно у меня было, и в ту минуту мне очень хотелось его сказать. Я промолчала и подвинула к нему сахарницу.
В замке повернулся ключ. Вадим вошёл, не разуваясь, в форменной куртке, от него пахло холодной улицей и табаком.
– О, уже сидите, – сказал он. – Ну что, договорились?
– Ты знал про Дениса? – спросила я.
Он даже не смутился.
– Ну знал. И что? Молодым где-то жить надо. Отцу на воздухе лучше. Всем хорошо.
– Всем, – сказала я. – А мне с тётиной веранды вам салаты носить.
– Опять ты про себя, – Вадим махнул рукой и пошёл в прихожую. – Ладно. Сам отвезу отца, прямо сегодня. Где ключ?
Гвоздь у двери был пустой. Вадим пошарил ладонью по полке, выдвинул ящик с перчатками, потом потянулся к моей сумке на крючке.
Я сняла сумку раньше, чем он до неё дотронулся, и повесила себе на плечо.
– По моей сумке ты шарить не будешь, – сказала я. – Ключа там нет.
– А где он?
– Там, где ему надо быть.
Вадим посмотрел на отца, на меня, снова на отца. Лев Аркадьевич разглядывал банку с мёдом.
– Пап, собирайся, – сказал Вадим. – Поехали. – И уже с порога, мне: – Третьего мы там. С отцом и с досками. Не откроешь – срежу замок к чёртовой матери. Жанка сказала, и участкового приведёт, если надо.
– Приезжайте, – ответила я. – Третьего так третьего.
Дверь хлопнула. Мёд остался на табурете.
Третьего мая я приехала на электричке к одиннадцати. Они были уже на месте.
У калитки стояла Вадимова «Нива» с прицепом, гружённым досками, за ней – белый Жаннин «Солярис». Лев Аркадьевич сидел на лавочке у забора с сумкой на коленях. Вадим примерял болторез к замку на калитке.
– Явилась, – сказал он, не оборачиваясь. – Ключ давай. Отец с дороги.
Через соседский забор уже выглядывала Галина Петровна, из-за её плеча – муж с граблями. Жанна повернулась к ним, как к зрителям в зале.
– Смотрите, люди добрые! – сказала она на всю улицу. – Родного свёкра на порог не пускает. Старику восьмой десяток, а она за сарай удавиться готова.
– Ключа у меня нет, – сказала я Вадиму.
– Тогда режу.
Жанна достала из багажника банный веник – берёзовый, свежий, перевязанный бечёвкой – и повесила его на гвоздь у калитки. Как флаг на взятой высоте.
Я подошла, сняла веник с гвоздя, положила на лавочку рядом со свёкром и постучала по доскам калитки.
– Николай! – позвала я. – Выйдите на минутку.
Дверь дома открылась. На крыльцо вышел мужчина лет сорока пяти, в майке и тренировочных штанах, с полотенцем на шее. За ним в проёме показались ещё двое, один с кружкой. Николай спустился к калитке, и я увидела у него в руке ключ на выгоревшем розовом шнурке.
– Доброе утро, Римма Сергеевна, – сказал он. – Это к нам?
Вадим опустил болторез.
– Это ещё кто? – спросил он.
– Жильцы, – сказала я. – Бригада газовиков из-под Чебоксар, трубу к Сосновке тянут. Дом сдан им до конца сентября. С первого мая они здесь живут.
– Кем сдан?
– Мной.
Стало так тихо, что было слышно, как в доме кто-то гремит сковородкой. Галина Петровна за забором прижала ладонь к губам.
– А деньги? – первой опомнилась Жанна. – Деньги где?
– Сто пятьдесят тысяч за сезон, – сказала я. – Контора перевела вперёд, им так проще по бумагам. Этих денег уже нет.
– Как нет?
– Путёвка в Кисловодск. Двадцать один день, с лечением. Сто сорок восемь тысяч. Поезд двенадцатого, на билеты я добавила своих.
– Сто сорок восемь тысяч? – голос у Жанны сорвался. – На минеральную воду? У отца давление, у Дениса ребёнок, а она на курорт собралась!
– Справку в поликлинике я для этого и брала, – сказала я. – Ты же спрашивала, какую. Санаторно-курортную карту.
Вадим шагнул к калитке вплотную.
– Слышь, мужик, – сказал он Николаю. – Собирай своих. Хозяин тут я.
Николай не отступил ни на шаг. Полотенце он так и не снял.
– Договор у меня с Риммой Сергеевной, – ответил он спокойно. – Оплата от конторы, всё по бумагам, до тридцатого сентября. Скажет хозяйка – поговорим. А так извините, у нас смена в два.
На крыльцо вышли ещё трое. Никто из них ничего не сказал. Просто стояли, щурились на солнце, один зевал во весь рот.
Вадим посмотрел на них, на болторез у себя в руке и сунул его под мышку.
– Я в полицию позвоню, – сказала Жанна, но телефон из сумки так и не достала.
– Звоните, – кивнул Николай. – Документы у нас в порядке.
Жанна не позвонила.
– Ты мне жена или кто? – спросил Вадим. Он говорил тихо, и от этого было хуже крика. – За моей спиной. Чужим мужикам. Тётин дом, который ты так бережёшь.
– Наследство в браке не делится, Вадим. Я тебе это у отца уже говорила.
– Это же отец! – крикнул он, и Галина Петровна за забором вздрогнула.
– Отец мог бы жить здесь один, – ответила я. – Он мне сам сказал. Только один бы он тут не был. В первую же пятницу приехали бы вы. С вениками.
Я могла вернуть Николаю деньги ещё во вторник, когда свёкор сидел у меня на кухне и просил одно слово. Сдать путёвку, пусть и с потерей, пустить старика одного и всё лето стеречь его от Жанны. Не стала. Денег мне было не жалко. Мне впервые за все эти годы было жалко себя, и от этой жалости я не захотела отказываться.
Лев Аркадьевич поднялся с лавочки и взял сумку.
– Поехали, Вадим, – сказал он. – Что стоять.
У машины он обернулся ко мне.
– Скамейку-то у крыльца хоть оставили?
– Оставили, Лев Аркадьевич.
Он кивнул и полез на заднее сиденье.
Жанна подхватила с лавочки свой веник и швырнула его в багажник. Вадим долго разворачивал прицеп на узкой улице, доски стукались о чужие заборы. Потом обе машины скрылись за поворотом, и пыль осела на тётины тюльпаны.
Я осталась у калитки одна. Николай ушёл в дом, Галина Петровна исчезла за своим забором. Я положила ладонь на нагретые доски и вдруг засмеялась – в рукав, чтобы не услышали в доме. До самого октября мне некого было кормить.
В Кисловодске я каждое утро поднималась по терренкуру к Красному Солнышку. В первую неделю садилась на каждую скамейку, к третьей проходила весь маршрут без остановок, и спина впервые за много лет перестала будить меня по ночам.
Вадим позвонил за эти три недели дважды. Первый раз спросил, куда я дела квитанции за свет. Второй – когда я вернусь. На вокзал он не приехал, я взяла такси. С того дня мы спим в разных комнатах.
Лев Аркадьевич прожил лето у Жанны, на раскладушке в проходной комнате. В его двушке живут Денис с Олей и малышом, и про «на лето» больше никто не вспоминает. В августе Жанна со Стасом улетели в Турцию, фотографии с пляжа неделю висели в семейном чате. Никто ей слова не сказал. Я тоже.
Тридцатого сентября Николай вернул ключ и спросил, можно ли им на следующий сезон опять ко мне: газ тянут дальше, до Лукина. Я ответила, что можно.
А на днях Жанна написала в чат, что в июле у папы восемьдесят и юбилей будет «на даче, как папа хотел». Путёвку на июль, в Железноводск, я забронировала на прошлой неделе. Вадим об этом пока не знает.
Шнурок на ключе я поменяла на новый, красный, как был при тёте. Повесила ключ на гвоздь у двери – и впервые не стала думать, кто за ним придёт.
Выйдя на балкон, Лариса случайно услышала голоса из гостиной и поняла, что родня её обманула