— Мать от отца ушла, — сказал Костя, едва успев разуться в прихожей. — Сидит у Ленки на кухне, домой возвращаться не хочет.
— Как это ушла? — не поняла Вера. — Куда уходить в их годы?
— Матери семьдесят пять, отцу семьдесят семь, — зачем-то уточнил муж. — А уйти, говорит, есть куда, раз сын родной имеется.
Вера отложила полотенце, которым вытирала тарелки, и села напротив. За двадцать девять лет брака она хорошо выучила: если Костя начинает издалека, значит, решение уже принято, и её сейчас будут к нему аккуратно подводить.
— Из-за чего хоть поругались?
— Из-за рыбалки.
— Тоже мне новость, — хмыкнула Вера. — Анатолий Гаврилович сколько себя помню на рыбалку ездит, и Тамара Семёновна сколько помню на это ворчит.
— Тут другое, — вздохнул Костя. — Отец эхолот купил. За сорок две тысячи. Из тех денег, что мать на новые зубы откладывала, у неё в шкатулке лежали.
— Вот это он размахнулся.
— Вот и мать так сказала, только громче и с добавлениями. Собрала сумку и к Ленке уехала. А у Ленки двушка, трое детей, муж со смены приходит, мать на раскладушке в кухне спит. Второй день уже, Ленка звонит мне и чуть не плачет.
— И что ты придумал?
— Пусть мать на даче поживёт, — выдал Костя. — Там воздух, огород, дело себе найдёт. Она без земли не может, ты же знаешь. Остынет, отец одумается, и всё наладится.
Дача была Вериной гордостью. Шесть соток в садовом товариществе под Волгоградом они с Костей купили пятнадцать лет назад, с голой землёй и ржавым вагончиком, а теперь там стоял домик с верандой, сарай, колодец, двенадцать кустов смородины и четыре грядки клубники, которую Вера растила по особой схеме, вычитанной у соседки. Отпуск она каждый год брала в июне, как раз под клубнику, и на комбинате все знали: Вера Николаевна с первого по пятнадцатое июня недоступна, у неё урожай.
— Кость, у меня отпуск с первого числа, — напомнила Вера. — Я там жить собиралась.
— Так и живите вдвоём, — обрадовался муж. — Мать тебе ещё и поможет, у неё опыт какой.
— Две недели с Тамарой Семёновной в одном домике, — повторила Вера. — Ты сам-то в это веришь?
— Вер, ну это же мама, — сказал Костя. — Потерпи немного, ей сейчас хуже всех.
Эту фразу Вера слышала столько раз, что могла бы вывесить её на стенку в рамочке. «Это же мама» звучало, когда свекровь переставляла ей кастрюли в первой съёмной квартире, когда учила Веру пеленать Дениса, когда на сорокалетие подарила ей книгу «Как сохранить семью» и потом весь вечер спрашивала, прочитала ли. Отказать после этой фразы было невозможно: сразу получалось, что Вера злая невестка, которая оставляет пожилую женщину на раскладушке у золовки.
— Пусть едет, — согласилась Вера. — Только предупреди её, что я с первого числа там тоже буду.
— Конечно, предупрежу, — пообещал Костя и полез в холодильник, довольный, что всё решилось так быстро.
Тамару Семёновну Костя отвёз на дачу в пятницу вечером и остался с ней на выходные, помочь устроиться. Вера в субботу работала, на комбинате была плановая ревизия в третьем холодильнике, и приехать смогла только в воскресенье, первым автобусом, с двумя сумками продуктов и рассадой перцев, которую не успела высадить на прошлой неделе.
Сначала она не поняла, что не так. Потом поняла, что не так всё.
На веранде не было штор, которые Вера сама шила из ситца в мелкий цветочек. Стол стоял не у стены, а посередине, и обходить его теперь приходилось боком. Полка, где рядами стояли пустые банки под заготовки, опустела. Ящик с рассадой помидоров переехал на крыльцо, и половина кустиков из него куда-то исчезла.
Тамара Семёновна вышла навстречу в Верином фартуке.
— Приехала? А Костя сказал, ты по выходным работаешь.
— Я вчера работала, сегодня приехала, — ответила Вера, ставя сумки. — Тамара Семёновна, а шторы где?
— Сняла. Пыль одна от них, у меня от пыли нос закладывает. И вообще, кто на веранде шторы вешает, это же не горница.
— А банки?
— Под кроватью. На полке им не место, я вчера головой чуть не стукнулась.
— А помидоры?
— Проредила. Ты их так густо натыкала, что они друг друга задавят. Я половину повыдёргивала, оставила самые крепкие.
Вера пошла к сараю. Навесной замок, который годами висел открытым на петле для порядка, был защёлкнут.
— А сарай почему закрыт?
— Потому что растаскивают всё, — со знанием дела сказала свекровь. — Сосед ваш вчера через сетку заглядывал, спрашивал, где хозяева. Я ему так и сказала: хозяйка теперь я. И ключ убрала.
— Куда убрали?
— Куда надо, туда и убрала. Мне в сарае ничего не нужно, а посторонним тем более.
— Там бензокоса, — сказала Вера. — Мне траву косить.
— Трава подождёт, не сбежит. Ты, Вера, не обижайся, но у меня хозяйство было побольше твоего. Корова, два поросёнка, куры, тридцать соток картошки, и ни одна лопата у меня со двора не ушла. Уж на твоих шести сотках я как-нибудь разберусь, что куда ставить.
Из домика вышел Костя, который с утра чинил дверцу морозилки, и сразу понял, что пропустил что-то важное.
— Мам, ну Вера же не со зла спрашивает, — начал он и тут же повернулся к жене. — Вер, ну это же мама. Пусть хозяйничает, ей сейчас надо чем-то себя занять, ты же понимаешь.
Вера посмотрела на мужа, потом на свекровь, потом на пустые крючки над дверью веранды.
— Хозяйство так хозяйство, — сказала она.
И больше не сказала ничего. Достала из сумки толстую клеёнчатую тетрадь, которую всегда носила с собой, потому что на работе без неё было никак, села на ступеньку крыльца и начала писать.
На мясокомбинате Вера двадцать три года отработала кладовщицей. Каждая смена у неё начиналась и заканчивалась одинаково: приём-передача по описи. Сколько коробок, сколько пломб, какая температура, что с браком, что в резерве. Без акта Вера не принимала даже швабру, и не потому что не доверяла людям, а потому что знала, как это бывает: сначала «да ладно, какая разница», а потом недостача на сорок тысяч, и никто ничего не видел.
Она обошла весь участок. Заглянула в колодец, где на тросе висел насос. Постучала по бочке, проверила, полная ли. Пересчитала лопаты и грабли, осмотрела тачку, смотала шланг. Спустилась в подпол и прикинула на глаз мешки с прошлогодней картошкой. Потом встала на колени у кровати и начала вытаскивать из-под неё банки.
— Ты что там делаешь? — насторожилась Тамара Семёновна.
Вера не ответила, только шевелила губами, считая.
— Костя, чего она там ползает?
— Не знаю, мам, — растерянно отвечал сын. — Вер, ты чего?
Вера досчитала, задвинула банки обратно, списала показания со счётчика на стене домика, заглянула в коробку из-под обуви, где хранились квитанции, и через сорок минут вырвала из тетради два исписанных листа. Сверху на каждом было выведено: «Акт приёма-передачи дачного хозяйства». Внизу три строчки: «Сдала», «Приняла», «Свидетель». Вера расписалась в первой, положила оба листа на стол, сверху ручку, и показала пальцем на вторую строчку.
Тамара Семёновна взяла лист и начала читать вслух, с каждым пунктом всё язвительнее.
— Первое. Насос погружной «Малыш», одна штука, в колодце, рабочий. Второе. Бочка двести литров, одна. Третье. Лопаты, три штуки. Четвёртое. Тачка садовая, одна. Вера, ты издеваешься, что ли?
Вера молчала.
— Мам, это у неё с работы, — попытался объяснить Костя. — У них так положено.
— Банки стеклянные, шестьдесят восемь штук, — продолжала свекровь, пропустив грабли. — Ты что, их правда под кроватью считала? Картофель прошлогодний, сорок килограммов, в подполе. Бензокоса, одна, в сарае. А как ты про сарай пишешь, если ключа у тебя нет?
Вера постучала по самому нижнему, восемнадцатому пункту. Там было написано: «Ключ от сарая, 1 шт., находится у Т. С.»
Свекровь поджала губы и стала читать дальше, но уже тише.
— Клубника, четыре грядки. Счётчик электрический, показание четыре тысячи сто восемнадцать. Членский взнос в СНТ, четырнадцать тысяч двести рублей, оплатить до первого июля. Вывоз мусора, тысяча восемьсот рублей. Это что, я теперь платить должна?
— Мам, ну раз ты хозяйка, — неуверенно сказал Костя.
— Заплачу, не обеднею, — вскинула голову Тамара Семёновна. — У меня на хуторе, между прочим, и налог на землю, и за свет, и за воду, и ничего, плачу, и никто мне бумажек в нос не тычет.
Дальше она читать не стала. Пробежала глазами до конца страницы, хмыкнула и расписалась так размашисто, что ручка чуть не порвала бумагу. Костя подписался под матерью, стараясь не смотреть на жену.
Вера сложила свой экземпляр в тетрадь. Второй взяла, нашла в ящике молоток и гвоздь, вбила гвоздь в косяк у двери веранды и повесила на него опись. Потом взяла сумку, в которой остались только пустые пакеты, и пошла на остановку, успевая на автобус в четыре.
Костя догнал её на машине у ворот товарищества.
— Садись, довезу, — сказал он, открывая дверь. — Ну и что это было?
— Ничего не было, — пожала плечами Вера, садясь. — Сдала хозяйство.
— Какое хозяйство, Вер, это наша дача.
— А хозяйка там теперь Тамара Семёновна. Ты сам сказал, пусть хозяйничает.
— Я не в том смысле сказал.
— А я поняла в том, в каком ты сказал.
Костя довёз её до дома, сам вернулся к матери, и молчание между супругами растянулось на целую неделю.
Неделю Вера с Костей разговаривали, как соседи по общежитию. «Ужин на плите», «за свет я заплатил», «у тебя рубашка в стирке». Костя каждый вечер после работы ездил к матери, возвращался поздно, ел и ложился спать. Вера тоже ничего не спрашивала, хотя спросить хотелось много.
На комбинате её выдала Зина, кладовщица из соседнего холодильника, которая умела вытащить из человека правду быстрее любого следователя.
— Ты чего такая, как будто тебе недостачу повесили? — спросила она в обед, разворачивая свой контейнер с гречкой.
Вера рассказала. Зина слушала, забыв про гречку, а на описи засмеялась так, что из раздевалки выглянул мастер.
— Ну ты даёшь, Вера Николаевна. Ты свекрови дачу сдала, как холодильник на пересменке.
— А как ещё? — не поняла Вера. — Человек говорит, что он хозяин. Значит, надо передать ему хозяйство как положено. А как положено, я знаю только по описи.
— А если она там всё порушит?
— Порушит, значит, по описи видно будет, что именно.
— А Костя твой что?
— Костя расписался свидетелем, — ответила Вера. — Теперь со мной не разговаривает.
— Ну хоть расписался, — заметила Зина. — Мой бы и не расписался, и не разговаривал.
В субботу, тридцатого мая, Вере позвонил Сергей Иванович, электрик товарищества, который в конце каждого месяца обходил участки и переписывал показания.
— Вера Николаевна, я к вам пришёл, а там женщина какая-то меня к домику не пускает, — растерянно говорил он. — Говорит, счётчик не мой и нечего тут ходить.
— Это Тамара Семёновна, — вежливо сказала Вера. — Она теперь хозяйка. Показания к ней. Двадцать четвёртого было четыре тысячи сто восемнадцать, дальше она сама вам всё скажет.
— Да она мне ничего не говорит. Говорит, у неё на хуторе счётчик сам по себе висит и никто к ней с тетрадкой не бегает.
— Сергей Иванович, я не хозяйка, я вам помочь не могу, — повторила Вера. — Вы с ней договоритесь, она женщина понятливая.
На том конце долго молчали.
— Вера Николаевна, у вас там всё нормально? — наконец спросил электрик.
— Всё по акту, — ответила Вера.
Через день позвонила председатель товарищества Нина Павловна, женщина строгая, которая вела учёт взносов в амбарной книге ещё с тех времён, когда товарищество называлось садоводческим кооперативом.
— Вера, вы всегда в мае взнос сдаёте, а в этом году что-то молчите, — начала она без приветствия. — Я на вас остальным в пример показываю.
— Нина Павловна, взнос теперь к Тамаре Семёновне, — объяснила Вера. — Она хозяйка, по акту до первого июля должна внести.
— Была я у неё, — вздохнула председатель. — Она мне сказала, что я с неё деньги тяну, и что у них в колхозе председатель сам людям платил, а не наоборот. Вер, а она вообще кто?
— Свекровь.
— Ну понятно, — сразу успокоилась Нина Павловна. — Ладно, я к ней ещё схожу, у меня квитанции с собой.
Первого июня у Веры начался отпуск. Вечером она достала с антресолей дорожную сумку и стала складывать вещи. Костя стоял в дверях комнаты и смотрел.
— Ты куда собралась?
— К Люде в Камышин, — ответила Вера. — На две недели. У меня отпуск.
— А дача?
— У дачи хозяйка есть.
— Вер, ты из-за бумажки семью рушишь, — не выдержал Костя.
— Я ничего не рушу, — спокойно сказала Вера, укладывая кофту. — Я к сестре еду в отпуск. Рушить мне нечего, я всё по описи сдала, и ты сам расписался.
— Мать там одна, ей тяжело.
— Ты же сказал, ей надо чем-то себя занять.
Костя открыл рот, закрыл и ушёл на кухню. Утром он отвёз жену на автовокзал, донёс сумку до автобуса и только у самой двери сказал:
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню, — пообещала Вера.
Люда, старшая Верина сестра, работала поваром в школьной столовой, летом отдыхала и встретила сестру на камышинском автовокзале так, будто та вернулась с Северного полюса.
— Ты бы видела своё лицо, — сказала она, когда Вера всё рассказала за ужином. — Ты же без своей клубники как без рук. Каждый июнь я тебе звоню, а ты мне про усы и подкормку.
— Клубника по описи отошла хозяйке, пункт десятый, — ответила Вера. — Теперь не моё дело.
— И тебе не жалко?
— Жалко, — честно сказала Вера. — Я её пять лет выхаживала. Но я же не могу сказать человеку: «Ты хозяйка, только клубнику мою не трогай». Хозяйка значит хозяйка.
— Ох, Вера, ты всегда такая была, — вздохнула Люда. — В детстве мама тебе велела за курами смотреть, так ты им номера на лапках краской нарисовала, чтобы не путать.
— И ни одна не пропала, — напомнила Вера.
Люда засмеялась, а её муж Геннадий, который эту историю слышал на каждом семейном празднике, крикнул из комнаты, что номера потом соседский петух склевал.
Про то, что происходило на даче, Вера узнавала от Галины Ивановны с соседнего участка. Галина Ивановна жила в товариществе с мая по октябрь безвылазно, по вечерам ей было скучно, и Вере она звонила раз в два дня даже в обычные годы, а в этот звонила каждый вечер, потому что новостей было больше, чем в телевизоре.
— Верочка, твоя-то ключ от сарая потеряла, — докладывала она на третий день. — Сама спрятала, а куда, не помнит. Весь дом перевернула, в колодец даже заглядывала.
— А бензокоса?
— Так в сарае же. Трава по колено. Она вчера с серпом ходила, полгрядки прошла и бросила. Серп, говорит, у вас тупой, у неё на хуторе серпы другие.
— А насос?
— Насос она вытащила посмотреть, чего он тихо гудит. Вытаскивала за провод, я ей кричу, мол, за трос надо. Ничего, обратно опустила, гудит. Но воду теперь носит вёдрами, говорит, она «Малышу» этому не доверяет.
На пятый день позвонил Вячеслав Петрович, сосед с другой стороны, пенсионер, бывший мастер с тракторного завода.
— Вера, у нас сетка между участками провисла, — начал он деловито. — Столбы сгнили. Я новую рабицу купил, двадцать метров, и столбы. Давай пополам, по девять с половиной тысяч выходит, я чеки сохранил.
— Вячеслав Петрович, хозяйка теперь Тамара Семёновна, вам к ней, — вежливо ответила Вера.
— Был я у неё, — тяжело вздохнул сосед. — Она мне сказала, что сетка моя и столбы мои, раз я их ставлю. И что у неё на хуторе заборы не чета моим, дубовые. Вера, какие дубовые заборы, у нас тут шесть соток, а не хутор.
— Вы с ней поговорите ещё раз, — посоветовала Вера. — Она женщина отходчивая.
— Отходчивая, — повторил Вячеслав Петрович. — Она мне вчера сказала, что я через сетку к ней заглядываю, а я просто помидоры поливал. Ладно, попробую.
На шестой день позвонил Костя. Впервые за две недели разговаривал не про ужин и не про рубашки.
— Вер, мать спрашивает, где у тебя квитанции за мусор.
— В коробке из-под обуви на полке у двери, — сказала Вера. — В описи пункт тринадцатый, там всё написано.
— Там бумажка на гвозде висит, мать её трогать не хочет, говорит, это твоя бумажка.
— Это общая бумажка, там её подпись есть.
Костя помолчал.
— Я мусор сам оплатил, — сказал он. — Тысячу восемьсот. Мать и так взнос отдала.
— Как отдала? — удивилась Вера. — Она же председателю сказала, что с неё деньги тянут.
— Отдала. С пенсии восемь тысяч, а остальное, — Костя замялся, — остальное она на клубнике выручила.
— На какой клубнике?
— На твоей. Собрала всю и у ворот товарищества продавала. По триста пятьдесят за килограмм. Галина Ивановна у неё два килограмма купила, представляешь.
Вера представила. Галина Ивановна, которая звонила каждый вечер и рассказывала про серпы и насосы, про клубнику не сказала ни слова. Постеснялась, видимо.
— Ну что ж, — сказала Вера. — Клубника по описи её. Имела право.
— Вер, может, вернёшься? — тихо спросил Костя. — Я сам не знаю, как с ней быть. Она мне звонит по пять раз на дню: то электрик, то председатель, то сосед, то насос. Говорит, у тебя на даче всё не как у людей устроено.
— У меня на даче всё устроено, как у меня, — ответила Вера. — Она расписалась, что приняла. У меня ещё неделя отпуска.
— Ладно, — вздохнул муж. — Отдыхай.
Люда, которая слышала весь разговор из кухни, вышла с полотенцем в руках.
— Жёстко ты с ним.
— Я не жёстко, — сказала Вера. — Я его неделю ни о чём не спрашивала, пока он к матери ездил и молчал. Теперь пусть он поездит и поговорит.
На десятый день Костя позвонил снова, и голос у него был совсем другой.
— Вер, отец звонил. Хочет мириться. В субботу на дачу приедет.
— А мама что?
— Мать говорит, пусть приезжает, она ему всё выскажет, что за пятьдесят пять лет накопилось. Вер, я один их не вывезу. Ты приедешь?
— Приеду, — сказала Вера. — Я как раз в субботу возвращаюсь. Заберёшь меня с автовокзала?
— Заберу, — обрадовался Костя. — Спасибо, Вер.
— Не за что пока, — ответила Вера.
В субботу Костя встретил её на автовокзале, забрал сумку и всю дорогу до товарищества рассказывал, как мать воевала с электриком, как председатель приходила к ним три раза с амбарной книгой и как Вячеслав Петрович в итоге поставил сетку сам, за свои деньги, лишь бы к Тамаре Семёновне больше не ходить.
— А ключ от сарая нашёлся? — спросила Вера.
— Не знаю, мать не говорит. Сарай закрытый стоит.
На участке трава стояла по колено. Шторы на веранде так и не висели. Ящик с помидорами стоял на крыльце, кустики в нём вытянулись. Тамара Семёновна полола морковку и, увидев невестку, только кивнула.
— Приехала?
— Приехала, Тамара Семёновна.
— Ну, садись. Раз приехала.
Анатолий Гаврилович добрался через час на рейсовом автобусе, с большой сумкой в одной руке и пакетом в другой. Он долго стоял у калитки, будто не знал, пустят его или нет. Костя пошёл открывать.
— Здравствуй, Томка, — сказал свёкор, заходя на участок.
— Приехал? — отозвалась Тамара Семёновна, не вставая с грядки.
— Приехал. Вот, клубники тебе купил на рынке. Ты ж любишь.
Тамара Семёновна посмотрела на пакет, потом на Веру, потом на пустые клубничные грядки, и ничего не ответила. Костя кашлянул и предложил всем пройти на веранду.
Там Анатолий Гаврилович сел на табурет, поставил сумку у ног и долго молчал. Видно было, что речь он готовил, но на месте она из головы вылетела. Он оглядывался, будто искал, за что зацепиться, и зацепился за листок на гвозде.
— Это что у вас, график дежурств?
— Опись, пап, — ответил Костя. — Вера маме дачу сдала.
— Как сдала? В аренду, что ли?
— По акту.
Анатолий Гаврилович поднялся, снял листок с гвоздя, достал из нагрудного кармана очки и начал читать вслух, медленно, по слогам в трудных местах.
— Первое. Насос «Малыш», один, в колодце, рабочий. Бочка двести литров. Лопаты, три штуки. Тачка. Вы что тут, склад открыли? Банки стеклянные, шестьдесят восемь штук. Картофель, сорок килограммов. Десятое. Клубника, четыре грядки.
Он поднял глаза на свой пакет с рыночной клубникой, хмыкнул и продолжил.
— Четырнадцатое. Холодильник «Саратов», один, дверца морозилки не закрывается. Пятнадцатое. Плитка газовая, двухконфорочная, баллон. Шестнадцатое. Кровать железная, две штуки. Семнадцатое. Умывальник эмалированный, одна штука, сколот.
Тут он остановился. Снял очки, надел обратно, прочитал ещё раз про себя. Потом вышел с веранды, подошёл к столбу у крыльца, где висел старый белый умывальник с синим ободком, и потрогал пальцем чёрную выщербину на боку.
— Том, так это же наш, — сказал он. — С хутора.
— Ну наш, — неохотно ответила Тамара Семёновна. — Я его Вере отдала, когда мы на кухне раковину поставили. Не выбрасывать же.
— А скол помнишь откуда?
— Не помню и помнить не хочу.
— Помнишь, — засмеялся Анатолий Гаврилович и повернулся к Косте с Верой. — Семьдесят девятый год. Я с рыбалки леща принёс, здоровенного, кило на пять. И прямо в умывальник его кинул, похвастаться. А мать как раз голову в нём мыла. Лещ живой был, как хвостом дал, так эмаль и отлетела. Она меня потом полотенцем мокрым по всему двору гоняла, и соседи смотрели.
— Не полотенцем, а веником, — поправила Тамара Семёновна. — И лещ был на полтора кило, а не на пять.
— Ну на полтора, — легко согласился свёкор. — Сорок семь лет прошло, а ты всё помнишь.
— Ещё бы не помнить, — фыркнула свекровь. — Ты мне тогда леща чуть не в голову кинул, а сейчас мои зубы на эхолот поменял. Тебе рыба дороже жены.
— Том, ну ты что, — растерялся Анатолий Гаврилович. — Я же тебе этого леща и принёс тогда, похвастаться хотел. И эхолот этот, я ж думал, рыбу буду ловить, продавать, деньги тебе верну с лихвой.
— Верну с лихвой, — передразнила Тамара Семёновна. — Ты за пятьдесят пять лет мне столько рыбы наловил, что можно было ещё один хутор купить. А денег я от тебя так и не видела.
Костя с Верой переглянулись и тихонько отошли к колодцу. Разговор на веранде шёл то громче, то тише, но ругани в нём было всё меньше. Потом Анатолий Гаврилович сказал что-то, отчего Тамара Семёновна засмеялась, хотя и старалась не смеяться.
— Сколот, а воду держит, — донеслось с веранды. — Я, Том, эхолот в магазин не сдам, чек потерял. Но могу его Косте на хранение отдать. Пусть здесь, в сарае, лежит. Захочу на рыбалку, у тебя ключ спрашивать буду.
— У меня, значит, спрашивать, — повторила Тамара Семёновна.
— У тебя.
Свекровь встала и ушла в домик. Было слышно, как она гремит банками на полке у плиты. Вернулась с маленьким ключом на верёвочке и положила его на стол перед мужем.
— В гречке лежал, — сказала она. — Позавчера нашла, когда кашу варила. Уж не знаю, как он туда попал.
— Ты и положила, — сказал свёкор.
— Может, и я, — не стала спорить Тамара Семёновна.
Потом она вышла с веранды, подошла к колодцу, где стояли Вера с Костей, и сказала, глядя куда-то Вере на плечо:
— Вера. Принимай хозяйство назад. По описи, как положено. Устала я от твоих шести соток, у меня дома своё хозяйство без присмотра, куры третью неделю на соседку брошены, а этот вон со своим эхолотом.
Вера кивнула, пошла на веранду и взяла листок у свёкра.
— Пойдёмте, Тамара Семёновна, — сказала она. — Сверим.
Они пошли по участку вдвоём, а Костя с отцом плелись следом. Насос висел в колодце и гудел, Вера отметила: рабочий. Бочка стояла на месте, полная. Лопат было две.
— Третья где?
— У Вячеслава Петровича, — поджала губы свекровь. — Он столбы копал под сетку, свою сломал, я дала. Взаймы.
— Вы же с ним сетку делить не хотели.
— Сетку не хотела, а лопату дала. Лопата не сетка.
Вера написала на полях: «третья лопата у соседа, взаймы». Тачка стояла у сарая. Банки под кроватью Вера пересчитала на коленях, как в первый раз, и Тамара Семёновна на этот раз ничего не сказала, только стояла рядом и тоже считала шёпотом. Шестьдесят восемь. Картошки в подполе оставалось на глаз килограммов тридцать.
— Ели, — коротко пояснила свекровь.
— Ели, — согласилась Вера и написала: «31 кг».
У клубничных грядок они остановились. Тамара Семёновна вынула из кармана кофты сложенную квитанцию и протянула Вере.
— Взнос. Весь. Четырнадцать двести. Нина твоя три раза приходила, я ей на третий раз и отдала, чтобы отвязалась. Квитанцию она выписала, всё честь по чести.
— Клубника?
— Собрана, — сказала свекровь, не отводя глаз. — Продана. На взнос. Ты ж сама написала, что хозяйство моё, и взнос мой.
— Всё правильно, — сказала Вера и написала: «собрана, продана, выручка на взнос». — А мусор Костя оплатил, я знаю.
Показание счётчика было четыре тысячи двести шестьдесят три. Дверца морозилки закрывалась, Костя всё-таки её доделал. Кровати никуда не делись. Умывальник висел на столбе, сколотый.
— Шторы в шкафу, на верхней полке, — сказала Тамара Семёновна, когда они вернулись к веранде. — Постираны. Ситец хороший, не полинял.
— Спасибо, — ответила Вера.
Потом она села за стол, открыла тетрадь и приписала к описи новый пункт, девятнадцатый. Написала его и прочитала вслух, чтобы все слышали:
— Эхолот рыболовный, одна штука, в коробке. На хранении. Выдаётся с разрешения Т. С.
Анатолий Гаврилович крякнул, но полез в свою большую сумку и достал оттуда коробку с эхолотом. Поставил на стол аккуратно, обеими руками.
— А ключ? — спросил он.
— Восемнадцатый пункт. Ключ от сарая, одна штука, — прочитала Вера и исправила запись. — Принят.
Она взяла ключ на верёвочке, пошла к сараю и открыла замок. В сарае пахло бензином и старыми мешками, всё стояло так, как она оставила три недели назад. Вера поставила коробку с эхолотом на верхнюю полку, между банкой с гвоздями и мешком с удобрениями, а с нижней сняла бензокосу.
— Кто расписываться будет? — спросил Анатолий Гаврилович, стоя у стола с ручкой в руке.
— Вы, как сдавший эхолот, — сказала Вера. — И Тамара Семёновна, как сдавшая хозяйство. А Костя свидетелем, он умеет.
Свёкор расписался, долго и старательно. Свекровь расписалась быстро, как в первый раз, но теперь ручка бумагу не рвала. Костя поставил свою подпись под ними и посмотрел на жену.
— Вер, может, хоть сейчас поговорим? — тихо спросил он. — Мы с тобой почти три недели толком не разговаривали.
Вера повесила опись обратно на гвоздь, проверила, ровно ли висит, и протянула мужу бензокосу.
— Держи, — сказала она. — Разговаривать будем, пока косишь. Трава в описи не значилась, а выросла.
— Твоя мать хочет, чтобы мои родители купили тебе машину? С какой стати? Они и так подарили нам крышу над головой, — кричала Марина мужу.