Рулетка щёлкнула в коридоре. Потом ещё раз, длиннее.
Я домывала сковородку и слушала, как лента ползёт по стене и с лязгом уходит обратно в корпус.
– Рит, подойди, – позвал Костя.
Он сидел на корточках в Мишкиной комнате и держал рулетку у дверного косяка. Прямо поверх карандашных чёрточек. Самая нижняя – почти у пола, с кривой единицей и датой.
– Стол вынесем на балкон, – сказал он. – Полки тоже. Шкаф развернём к окну, тогда кровать встанет вдоль.
– Чья кровать?
– Мамина. – Он не поднял головы. – В следующую субботу перевозим. Аллин Валера даст газель.
Я вытерла руки о фартук и осталась стоять в дверях.
– Кость, ты объясни сначала.
Он молчал секунд десять, потом смотал ленту и щёлкнул фиксатором.
– В понедельник мне позвонила Тамара Ивановна. Соседка снизу. Она к маме за солью зашла, а мама в коридоре на полу лежит. Упала утром. Встать не смогла.
– А телефон?
– Телефон на кухне остался, на столе. – Костя посмотрел на свои руки. – Она там до вечера просидела, Рит. С утра до вечера. И мне не сказала бы, если бы Тамара Ивановна не позвонила.
Нина Егоровна зимой уже падала, у своего подъезда на льду. С тех пор ходит вдоль стенки и до магазина добирается за полчаса.
– Я в тот вечер туда поехал, – сказал он. – До часу ночи сидел. Она чай наливает и говорит: ты чего примчался, всё же хорошо.
Он встал, отряхнул колени. За окном во дворе кто-то долго не мог припарковаться.
– Всё, – сказал Костя. – Хватит. Она переезжает.
– А Мишка?
– Мишка в зале. Перед шкафом поставим раскладушку. Ему и надо-то поспать.
В зале спим мы. Между диваном и шкафом – полтора метра, я эти полтора метра каждое утро прохожу боком.
– Ты когда решил?
– Вчера с Аллой поговорили.
– С Аллой поговорил. А со мной?
– Рит, ну а что ты предлагаешь? – Он повернулся ко мне, и голос у него сорвался вверх. – Второй раз она так ляжет – её вообще никто не найдёт. Ты этого ждёшь?
Он был уже готов к скандалу: набрал воздуха, свёл брови. Я знаю это лицо восемнадцать лет.
– Хорошо, – сказала я.
Воздух он выпустил не сразу.
– Что хорошо?
– Пусть переезжает.
Костя посмотрел на меня внимательно – так смотрят на квитанцию, где сумма почему-то меньше, чем ждал.
– Ну вот. Я же говорил Алле, что ты нормально отнесёшься.
– Ты бы ленту убрал. Ты по чёрточкам меряешь.
Он посмотрел на косяк так, будто увидел его впервые, и отвёл рулетку сантиметров на десять в сторону.
– Миш! – позвала я в коридор. – Иди сюда. Папа тебе скажет.
– Рита, – тихо сказал Костя.
– Скажи ему. Он тут вообще-то живёт.
Мишка пришёл с наушниками на шее. Тринадцать лет, руки уже длиннее моих, а плечи ещё детские. Встал в дверях, посмотрел на отца, на рулетку, на меня.
Костя объяснил. Коротко, ровным голосом, каким на планёрке раздают задачи: бабушке плохо одной, она переезжает, комната освобождается, Мишка пока поспит в зале.
– А стол? – спросил Мишка.
– На балкон.
– А полки?
– Тоже на балкон.
– Там сыро. Модели разбухнут, они же картонные.
– Значит, выкинем, – сказал Костя. – Тебе четырнадцать почти, а ты всё с самолётиками.
Комната у Мишки восемь метров с копейками. Стол под окном, над столом полки в три яруса, а на полках самолёты – он их клеит с третьего класса и до сих пор не бросил.
Мишка постоял ещё пару секунд, поправил наушники и ушёл. Дверь не хлопнул. Он у нас вообще никогда не хлопает, и я иногда думаю, что лучше бы хлопал.
– Обязательно было при нём? – спросил Костя.
– Обязательно. Он же тут не квартирант.
Вечером Костя мыл руки, а телефон лежал на кухонном столе экраном вверх, и он ткнул в громкую связь мокрым пальцем.
– Костик, ну наконец-то! – Аллин голос заполнил всю кухню. – Я маме уже сказала, она прямо ожила. Слушай, а может, к ней просто женщину какую нанять, приходящую? Мне на работе говорили, есть такие конторы.
– Никаких нанятых, – сказал Костя.
– Ну я же просто предлагаю.
– Алла. Никаких чужих людей с ключами от её квартиры. Я сказал.
Он убавил звук и сел ужинать.
Алла у нас в семье всё решает по телефону. Позвонит, объявит, что она придумала, и положит трубку раньше, чем успеешь ответить. Живёт она от матери в двадцати минутах пешком, в трёхкомнатной, и заезжает раз в месяц.
Костя придвинул тарелку и стал рассказывать, как расставит мебель. Что телевизор надо перевесить пониже, потому что мама смотрит сериалы после обеда.
– Кость. А кто с ней будет днём?
Он положил вилку.
– В смысле кто?
– В прямом. Я до семи в конторе. Ты по объектам. Мишка приходит в три и до вечера в наушниках. Кто?
Костя подумал секунды три и сказал, что мы это как-нибудь решим.
В субботу он мыл машину во дворе. Он моет её каждую субботу с апреля по октябрь: шампунь из канистры, две губки, одна для кузова, вторая для дисков. Половина подъезда не знает, как его зовут, зато все знают, что это тот самый, у которого серый «Солярис» и который сам чистит коврики.
Я вынесла мусор и остановилась у капота.
– Я обзвонила три агентства, – сказала я.
Он тут же выпрямился, будто я подошла не с этим, а с чем-то опасным.
– Каких агентства?
– Сиделки. Приходящая, будни, с девяти до трёх. Сорок пять тысяч в месяц.
– Сорок пять? За то, что она посидит рядом?
– За то, что днём в квартире будет живой человек. Разогреет, доведёт до туалета, скорую вызовет.
Костя бросил губку в ведро.
– Рит. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Сын взял мать к себе и приставил к ней нанятую женщину. За деньги. Это называется сдал.
– Это называется уход.
– Это называется сдал, – повторил он. – У отца сестра лежала два года, и никого не нанимали. Приезжали по очереди и всё.
– Вас двое. Приезжать будете по очереди?
Он не ответил. Двор у нас длинный, машины стоят в два ряда, и его место – третье от арки. Он занимает его даже зимой, когда весь двор в снегу и всем уже всё равно.
– И откуда деньги вообще? – сказал он наконец. – У меня в декабре страховка, потом резина.
– Я продам машину.
Он тут же замер с губкой в руке. С неё капало ему на кроссовку, и он этого даже не заметил.
– Ты чего?
– На год с небольшим хватит. Дальше будем думать.
Костя засмеялся. Не сразу, с задержкой – так смеются, когда шутки не поняли, но на всякий случай решили, что это была шутка.
– Не пори горячку.
– Я её утром сфотографировала. Пока ты спал.
Смех кончился.
– Она вообще-то общая.
– Она на мне. И кредит четыре года гасила я, со своей карты. Для продажи твоё согласие не нужно, я узнавала.
Он вытер руки о джинсы и посмотрел на машину. Не на меня – на неё. Долго, как смотрят на человека, которого при тебе оскорбили.
– И на чём я поеду? У меня три объекта, я за день по городу мотаюсь туда-сюда, с бумагами, с материалами.
– На автобусе.
– Ты соображаешь вообще? Я к заказчику приеду на автобусе? С папкой под мышкой, как студент-практикант?
– Люди ездят.
– Люди ездят, – повторил он. – Ага. Люди.
Он поднял ведро, поставил его обратно и вдруг заговорил тише, чем всё до этого.
– А до мамы сколько? Сорок минут я еду. Сорок. А на автобусе туда полтора часа с пересадкой на кольце, я считал ещё в феврале, когда она в первый раз упала. Ты мне предлагаешь продать машину, чтобы нанять чужую тётку сидеть с моей матерью вместо меня. Ты сама-то слышишь?
Вот тут мне нечего было ответить. Совсем нечего.
Он домыл её до конца, аккуратно, как всегда, потом сел за руль и уехал, не сказав куда. Вернулся к десяти, поставил на стол пакет из магазина и сел напротив меня.
– Давай по-другому. Я возьму подработку. Выходные, шабашки, у Сани всегда есть.
– Ты уже брал. Весной. Хватило ровно на резину.
– Тогда гараж продадим.
– Гараж не твой. Гараж Аллиного Валеры, ты там просто ключ держишь.
Он потёр лицо ладонями и очень долго так сидел.
– Ну а что у нас есть-то?
– Ничего, – сказала я. – Одна машина, и та под окном.
А Мишка вечером зашёл на кухню, взял из холодильника йогурт и остановился.
– Мам, а бабушка правда переезжает?
– Правда.
– Ну и пусть, – сказал он. – Мне не жалко. Я в зале посплю.
Он сказал это спокойно, без всякого подтекста, ковыряя ложкой фольгу. Тринадцать лет, и он уже готов отдать свои четыре стены, потому что так надо. Я стояла у плиты и думала, что вот это как раз и есть самое плохое во всей истории.
В среду после работы я поехала к Нине Егоровне.
Открыла она не сразу. Долго шла по коридору, и я слышала, как ладонь скользит по обоям.
– Риточка. Проходи, чего ты в дверях стоишь.
На кухне всё как всегда: клеёнка в клетку, календарь с котятами, тапки сушатся на батарее. На подоконнике три горшка с алоэ – она держит его от насморка и раздаёт по подъезду отросточками, ведь у всех то дети, то внуки, а в аптеке дорого.
– Творог взяла пятипроцентный, – сказала я и стала раскладывать таблетки по коробочке на неделю вперёд, по дням. – И гречку.
– Спасибо. Да ты садись.
Она заговорила о лифте. Что у них поменяли кабину, теперь она новая и светлая, с зеркалом во всю стену, и что Тамара Ивановна снизу боится в ней ездить и ходит пешком со второго этажа.
– А это надолго? – спросила она вдруг, глядя на коробочку. – Я имею в виду, у вас. Я же мешать буду.
– Нина Егоровна. – Я села напротив. – А вы хотите к нам?
Она разгладила на клеёнке складку, которой там не было.
– Меня никто не спрашивал.
Я положила упаковку и подняла голову.
– Как не спрашивал?
– Аллочка приезжала в позапрошлое воскресенье, – сказала она. – Посидела минут двадцать, чаю попила, спросила, где у меня документы лежат. А через день Костенька звонит: мам, собирайся, будешь у нас жить, мы уже всё решили.
– И вы согласились.
– А что я. Он же напугался очень. Он теперь до самой смерти будет помнить, как я на полу сидела.
За окном кто-то заводил машину и никак не мог завести.
– Я тут сорок лет, – сказала она. – Тут магазин, тут поликлиника через двор, тут я в темноте до кухни дойду и ни обо что не стукнусь. А у вас я даже чайник ваш не пойму, там кнопок этих.
– Так что вам нужно-то?
– Человека бы на день. Хоть часа на два. Я бы и сама доплачивала, у меня отложено на похороны, всё равно лежит без дела. – Она посмотрела на дверь в комнату, будто сын мог стоять там. – Только ты Костеньке не говори.
– Почему?
– Обидится. Он ведь старается, он от чистого сердца. А обидится – ездить перестанет. Аллочка и так раз в месяц заглянет и бежит.
Я обещала. И не сказала.
В прихожей она сунула мне пакет с пирожками, которые пекла, наверное, ещё в воскресенье.
– Мишеньке передай. И скажи, что бабушка недолго, до весны.
– Скажу.
Всю дорогу домой, сорок минут в маршрутке, я держала эти четыре слова в руках, как горячее. «Твоя мать не хочет». Сказать их – и Костя отменил бы переезд уже к четвергу, ещё и Алле бы позвонил.
А дальше? Дальше он остаётся человеком, который хотел забрать мать к себе. Я остаюсь женщиной, которая была против. Через год он скажет это вслух, в первой же ссоре, а через пять будет искренне в это верить.
Дома я выложила объявление в одиннадцать вечера. К полуночи было семь звонков и четырнадцать сообщений. Костя вышел на кухню за водой и увидел экран.
– Убери.
– В пятницу приедет человек смотреть. С деньгами.
Он поставил стакан. Не резко – наоборот, слишком аккуратно, и от этого стало хуже, чем от крика. Потом взял телефон и при мне набрал сестру.
– Алл. Слушай. А если мама к тебе? У тебя трёшка, у тебя Валера днём дома бывает. Мы будем деньгами помогать, сколько сможем.
Я слышала из динамика не слова, а интонацию – быструю, тёплую и очень плотную, без единой щели. Про работу. Про Валерину спину. Про дачу, которую надо закрывать на зиму. Про то, что мама всегда была ближе к Костеньке, и ей у него будет спокойнее.
Он слушал молча минуты две.
– Понял, – сказал он и положил трубку.
Мы постояли на кухне.
– Ну вот, – сказал он. – Никто больше не берёт.
– Кость.
– Нет, ты подожди. – Он поднял руку. – Ты за эти две недели ни разу не спросила, как она там. Ни разу, Рит. Ты спрашивала, сколько стоит сиделка, куда денется Мишкин стол и на чём я поеду. А как она – ни разу.
Я не ответила. Ответить было нечего, потому что он был прав.
На работе Люся из соседнего кабинета слушала меня, пока грелся чайник, и в конце покрутила пальцем у виска.
– Рит, ты усложняешь на пустом месте. Скажи ему прямо: комнату сына не отдам. Три слова. Он не зверь, поворчит и отступит.
Могла. Одно предложение – и всё бы кончилось ещё во вторник, у того самого косяка.
Только тогда я на всю оставшуюся жизнь стала бы той, которая не пустила его мать. Не смогла. И не потому, что боялась Костю. Просто не хотела быть этой женщиной – ни в его глазах, ни в Аллиных, ни в своих собственных.
– Гордость, – сказала Люся и пошла мыть чашки. – Гордость ещё никого до добра не доводила.
В пятницу в шесть покупатель написал, что выезжает.
Весь пятничный день Костя звонил.
Сначала спросил, во сколько я освобожусь. Потом – не передумала ли я. Потом предложил компромисс: пусть мама поживёт у нас до Нового года, а там посмотрим, и никакая сиделка за это время не понадобится.
– До Нового года – это четыре месяца, – сказала я в трубку, стоя в коридоре у конторы. – Мишке куда четыре месяца?
– Ну поспит в зале. Не на улице же.
– А потом? Ты её обратно отвезёшь?
Он помолчал и сказал, что я всё выворачиваю.
В пятом часу он позвонил снова и сообщил, что Валера уже заправил газель.
– Пусть заправил, – сказала я. – Газель не машина. Газель я не продаю.
Он тут же бросил трубку. Впервые за много лет.
Я успела заскочить домой, переодеться и даже поставить чайник. Он щёлкнул уже без меня, когда я стояла внизу у арки и высматривала чужую машину.
Покупатель приехал в половине седьмого. Мужчина лет пятидесяти, с сыном-подростком. Обошёл машину кругом, присел у порогов, попросил открыть капот и долго смотрел, ничего не трогая.
– Ходовая?
– Не стучит. Обслуживалась по графику, чеки в бардачке.
Он спросил ещё про пробег и про то, где она зимует, и я ответила, что под окном.
Алла появилась во дворе минут через десять. На такси, со стопкой сложенных коробок под мышкой.
– Держите, я в магазине выпросила, – сказала она и протянула их мне. – Вы завтра с утра к маме заедете и соберёте. Я бы сама, да мы с Валерой дачу закрываем, там воду сливать надо.
Я коробки не взяла. Она подержала их на весу, потом сунула под мышку обратно.
– Ой, а это кто? – спросила она, кивая на мужчину.
– Покупатель.
Алла засмеялась. Она решила, что это шутка.
Костя вышел из подъезда быстрее, чем я думала. В домашних штанах, в тапках на босу ногу, с ключами в кулаке. В нашем окне на восьмом этаже качнулась занавеска. Мишка. Он простоял там весь разговор от начала до конца и потом ни разу про него не спросил.
– Хозяйка вы? – спросил мужчина, поворачиваясь ко мне. – Документы на вас оформлены?
– На меня.
– Машина не продаётся, – сказал Костя.
– Продаётся. Нужны деньги.
– Какие деньги? – Алла опустила коробки на асфальт.
– На сиделку твоей маме. Завтра переезд. Кто-то должен быть с ней днём, пока мы на работе.
Мужчина деликатно отошёл к сыну и стал очень внимательно разглядывать соседний подъезд.
– Так мы сегодня оформляем или как? – спросил он оттуда. – Мне до дома двести километров, я не хотел бы второй раз ехать.
Костя не ответил ему. Он смотрел на машину – на своё третье место от арки, где она стояла вымытая с прошлой субботы. Потом посмотрел на часы. Потом куда-то поверх крыш, в сторону моста, за которым другой конец города и сорок минут дороги.
Я поняла в ту секунду, о чём он думает, и он понял, что я поняла.
– Никакого переезда не будет, – сказал Костя.
Алла открыла рот и забыла его закрыть.
– У нас тесно, – продолжил он ровно, будто объяснял это уже в десятый раз. – Двушка, четыре человека. Мишка в восьмом классе, ему готовиться, а тут с утра до ночи то телевизор, то разговоры, то таблетки по часам. Ребёнку нужны тишина и свой стол. Я вообще с самого начала был против, просто не хотел никого расстраивать.
Ни слова про мост, про сорок минут и про то, что без машины он к матери просто не доедет. Он выбрал версию поприличнее и произнёс её твёрдо.
– Ну и слава богу! – Алла тут же подхватила коробки. – Я то же самое говорила! Ей дома привычнее, там Тамара Ивановна, там поликлиника рядом. Что человека дёргать на старости лет.
Никто её не поправил. Я тоже промолчала, хотя очень хотела сказать про то воскресенье и про двадцать минут с чаем.
– Так продаёте или нет? – спросил мужчина.
– Нет, – сказал Костя.
– Нет, – сказала я.
Мужчина пожал плечами, сказал сыну «поехали» и уехал. Алла ещё минут пять рассказывала, какая у них на работе вышла история с одной женщиной и её свекровью, потом вызвала такси и уехала тоже, вместе с пустыми коробками. Двор опустел.
Я осталась стоять у подъезда. Ключи от машины лежали в кулаке, металл нагрелся и стал тёплым, как чужая ладонь. Наверху, в комнате с чёрточками на косяке, играла Мишкина музыка – одна и та же песня по кругу, третий месяц подряд. Я простояла так минуты три, слушая её через открытую форточку, и только потом пошла к лифту.
Костя в прихожей уже надевал ботинки.
– Ты куда?
– К маме, – сказал он, не поднимая головы. – Скажу, что переезд отменяется. По телефону такое не говорят.
Он взял ключи с тумбочки и вышел. Вернулся в двенадцатом часу.
Прошло полтора месяца.
Стол у Мишки на месте, полки тоже, модели не разбухли. Рулетка лежит в ящике с отвёртками, там, где ей и место.
Машина стоит под окном. Костя ездит на ней по объектам и по субботам моет двумя губками.
Сиделки нет. Она и не появится: чужой человек с ключами – это для него по-прежнему «сдал», и по этому пункту он не сдвинулся ни на сантиметр. Зато он теперь ездит к матери каждое воскресенье и звонит ей утром и вечером. Это его ответ.
Алла звонит по воскресеньям и рассказывает, как она отстояла маму от переезда. В её версии настояла именно она, а мы с Костей чуть не сломали пожилому человеку жизнь. Ей никто не возражает.
Я езжу туда по субботам. Вожу творог, гречку, раскладываю таблетки на неделю вперёд. Она ведь ни разу не спросила, почему передумали.
В марте её кладут на операцию, глаза. Кто заберёт её оттуда и к кому – мы ещё не говорили. Костя эту тему обходит, как лужу во дворе.
Комнату я отстояла. Только платит за неё не Костя.
Вчера я поставила Мишке новую чёрточку на косяке. Карандашом, на ладонь выше прошлогодней.
— Костьми лягу, а Вареньке с троечником связаться не дам