Нина протирала стекло на часах. Новые часы, круглые, простые, она купила их на Озоне за девятьсот рублей и повесила в кухне сама, на дюбель, который сама же и забила. Тикали они тихо, ровно. Она любила это тиканье.
Телефон зажужжал на столе. Тамара. Нина вытерла руки о фартук, взяла трубку.
— Нин, ты сидишь? — сестра всегда так начинала, будто несла новость на миллион. — Папу из больницы выписывают в четверг. Один он жить не сможет. Я всё обдумала. Поживёт у тебя.
Нина посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать.
— Здравствуй, Тома.
— Да-да, здравствуй. Так что в четверг. Ты ж одна, тебе не трудно. У меня Витька на работе, Лиза с малым, куда мне ещё деда.
— Тома.
— Что «Тома»? Это твой отец.
Вот оно. Это твой отец. Как ключ, который всегда подходит к замку.
Нина положила трубку на стол, не отключая. Слышала, как сестра ещё что-то говорит — про долг, про возраст, про то, что грех. Потом взяла снова.
— Я перезвоню.
И отключила.
Часы тикали. Она стояла и слушала их, пока не успокоилось внутри.
Эту квартиру — однушку в Реутове, тридцать восемь метров — Нина выгрызала четыре года. Снимала комнату у бабки на Перовской, копила, брала смены в две руки. Работала кладовщицей на складе у «Озона» в Котельниках, потом перешла приёмщицей, прибавили. Откладывала по тридцать тысяч. Иногда по двадцать, когда зуб или зима. Хрущёвку купила за три и две — почти всё, что собрала, плюс маленькая ипотека, которую гасила досрочно, кусками. Последний платёж внесла в марте. В апреле повесила часы.
Это была её первая тишина за двадцать лет.
Двадцать лет назад из этой жизни её выставили. Не Тамара. Отец. Пётр Игнатьевич.
Тогда он был ещё крепкий, директорствовал в каком-то снабжении, при должности и при слове. Нина развелась — муж пил, она ушла с дочкой, Алёнке было шесть. Пришла к отцу. В родительскую квартиру, в которой выросла, где её детская кровать стояла у окна. Думала — поживём, пока встану на ноги.
Отец пустил на две недели. На пятнадцатый день сказал: у меня Тамара с семьёй, им теснее, ты молодая, иди снимай. И добавил — ты сама себе всё это устроила, нечего теперь по родне ходить с протянутой рукой.
Она ушла с двумя сумками и ребёнком за руку. Снимала угол в Балашихе у глухой старухи. Алёнка спала на раскладушке. Нина тянула, тянула, тянула.
Отец тогда Тамаре квартиру отписал. Дарственную оформил. Той самой, у которой «теснее». А Нине — ты сама себе устроила.
Двадцать лет он не звонил. На сорок дней мамы — мама умерла через семь лет — пришёл, постоял, ушёл. Алёнкин выпускной, свадьбу, рождение внука — всё мимо. Нина не звала, и он не рвался.
А теперь — в четверг.
Мама всю жизнь говорила: родителей не выбирают, родителям прощают. И Нина всю жизнь это в себе носила, как камень в кармане. Прощают. Терпят. Не считаются.
Вечером перезвонила Тамара. Голос медовый.
— Нин, ну ты подумала? Я понимаю, обиды там всякие. Но он же старый. Восемьдесят два года. После инсульта. Что было, то прошло, Нин. Это всё в прошлом веке было. Нельзя же зло держать всю жизнь, ты же не такая.
— Тома, а почему не к тебе? Квартира-то у тебя.
Пауза.
— Ну ты же знаешь, у меня тесно. И Витька его терпеть не может, они сцепятся. А ты спокойная. Ты одна, у тебя места навалом. Тебе же не трудно одной-то.
Одной. Места навалом. Тридцать восемь метров.
— Я подумаю.
— Чего тут думать! В четверг выписка! Нин, не позорь нас перед людьми, тебе люди потом в глаза смотреть. Сестра родная просит. Отец родной.
— Я сказала — подумаю.
Отключила.
И всю ночь думала. В этом всё и дело. Она лежала в своей кровати, в своей квартире, под тиканье своих часов, и думала: а может, и правда грех. Может, восемьдесят два — это восемьдесят два. Может, тот, прежний отец, и этот, в подгузнике после инсульта, — уже разные люди. Может, она и вправду злая, раз ей в подушку колко от одной мысли его впустить.
К утру почти решилась. Поставлю в комнату диван, сама на кухне на раскладушке. Алёнка же спала на раскладушке. Я переживу.
Качнуло обратно.
Потом качнуло туда. Потом обратно.
Решилось не в ту ночь. Решилось через десять дней.
Нина всё-таки не сказала «нет». Сказала «давайте обсудим». Назначили в субботу — в кафе на «Леруа» в Реутове, где детская площадка, чтобы Лизин малыш бегал. Пришли все: Тамара, её дочь Лиза с коляской, и сама Лиза вместо «дедушка», который в больнице.
Заказали чай. Тамара — пирожное. Сразу про бытовое: матрас ортопедический надо, памперсы, кашки, ему врач что-то выписал, рецепты Нина в МФЦ оформит, она же одна, время есть.
И тут Лиза, племянница, качая коляску, сказала просто, между прочим:
— Тёть Нин, ты не думай, это ненадолго. Мам же квартиру деда уже на «Авито» выставила, как продастся — деду в пансионат хороший возьмём, под Тулой. Там очередь только. Пока очередь — пусть у тебя поживёт, а деньги с квартиры мам на пансионат и пустит. И себе там чуть-чуть.
Тамара дёрнулась. Чашка стукнула.
— Лиза.
— А что? Тёть Нина своя.
Нина сидела очень ровно. Внутри стало тихо. Так тихо, как бывает в её кухне ночью, когда только часы.
Значит, вот как. Квартиру — на продажу. Ту самую, отписанную Тамаре. Деньги — Тамаре. Деда — в пансионат. А пока пансионат не созрел, обузу — к Нине. Бесплатно. Чтобы Тамара жила и не тратилась, и руки чтобы свободные.
Не милосердие. Логистика.
Нина отпила чай. Поставила чашку. Руки были ровные, странно даже.
— Тома. Квартиру отца продаёшь?
— Это не то, что ты подумала. — Тамара вцепилась в ремень сумки, стиснула. — Это для папы же. На пансионат.
— Сколько за неё хочешь?
— Нин, при чём тут… четыре двести просят, но это не…
— Четыре двести. — Нина кивнула. — А ко мне — бесплатно. Пока продаётся. Памперсы и кашки тоже на мне?
Тамара молчала. Лиза смотрела в коляску.
— Я поняла, — сказала Нина. — Спасибо, что объяснили.
Встала. Положила на стол двести рублей за свой чай — ровно, не больше.
— Папу я не возьму.
— Нина! — Тамара аж привстала. — Ты что?! Это твой отец! Он тебя растил!
— Он меня растил, — согласилась Нина. — А потом выставил с двумя сумками и Алёнкой за руку. Тебе квартиру отдал. Ту, которую сейчас продаёшь. Помнишь, Тома?
— Это было сто лет назад! Он старый, больной, ты совесть-то имей!
— Совесть имею. Поэтому и говорю при племяннице. Пусть Лиза знает, как у нас в семье делается.
И ушла. Не хлопая. Просто вышла, прошла мимо детской площадки, села в маршрутку.
Дома сняла куртку. Часы тикали. Она постояла у них, послушала.
Дальше пошло, как она и думала.
Сначала была злость. Тамара звонила вечером, кричала так, что Нина держала телефон на отлёте.
— Ты бессердечная! Я всем расскажу, что ты отца на улицу бросила! Тебе люди руки не подадут! Эгоистка! Всю жизнь только о себе!
— О себе, — сказала Нина. — Двадцать лет о себе. Сама.
— Да как ты смеешь! Я мать! Я старшая!
Нина дослушала и отключила. Заблокировала на ночь.
Потом — дня через три — пошёл второй ход. Голос у Тамары стал мягкий, тянущий.
— Нин, ну давай по-семейному. Я погорячилась. Ну ты пойми моё положение. Хочешь — я тебе денег с квартиры дам, как продам? Долю. Сто тысяч. Ну двести. Ты ж сама копишь, тебе пригодится. А деда хоть на месяц возьми, пока пансионат, а? По-родственному.
Откуп. Двести тысяч за её покой.
— Тома. Это не предложение. Это цена. Ты мне покупаешь то, что я четыре года выгрызала. Не продаётся.
— Да что ты заладила — покой, покой! Подумаешь, барыня!
— Барыня, — спокойно сказала Нина. — Тридцать восемь метров. Заработанные. Всё, Тома. Решай с отцом сама. Квартиру его не трогай, кстати, — пусть отец сам решает, кому и что. Он же не лежачий пень, говорить может. Спроси у него, к кому он хочет.
Тишина в трубке.
Потому что про это в семье никто не спрашивал. Отца не спрашивали. Отца делили.
Дед, кстати, рассудил сам. Об этом Нина узнала позже.
Прошло два месяца.
Жизнь шла. Нина выходила на смены, в выходные ездила к Алёнке в Балашиху, нянчила внука — мальчишке три, зовут Мишка, требовательный, как все в их роду. По вечерам варила что нравится — то щи на неделю, то навертит вареников с картошкой, налепит полную доску, заморозит. Подружилась с соседкой снизу, тётей Раей, та держала на балконе закрутки и носила Нине то банку огурцов, то кабачковую икру, «своя, не магазинная».
Тётя Рая, между прочим, в тот день в кафе была за соседним столиком — случайно, с подругой чай пила. Всё слышала. Потом, когда Тамара пустила по родне, что Нина «отца на помойку выкинула», тётя Рая в нужных местах сказала, как было на самом деле: про «Авито», про четыре двести, про пансионат под Тулой. Нина её не просила. Тётя Рая сама.
Про отца Нина узнала от Лизы. Племянница написала в мессенджере — сама, без Тамары.
«Тёть Нин. Не серчай на меня за то кафе. Я ляпнула, не подумала. Дед, короче, квартиру продавать не дал. Сказал — это его, при жизни никому. Мам аж позеленела. Дед сейчас в пансионате, но за свой счёт, сам подписывал. Говорит — лучше с чужими за деньги, чем у дочери из-под палки. Это он про маму. Мам теперь к нему не ездит почти. Он спрашивал про тебя».
Нина прочитала. Перечитала.
Спрашивал про тебя. Двадцать лет не спрашивал.
Она долго смотрела в окно. Во дворе мальчишки гоняли мяч, тётя Рая развешивала на балконе бельё.
Не поехала. Не написала. Не потому что зло держала — зла почти не осталось. А потому что тот отец, который мог бы спросить вовремя, остался в той квартире на Перовской. А этот — чужой старик, которому страшно и одиноко. Жаль его по-человечески. Но жаль — не то же, что должна.
Она ответила Лизе: «Не серчаю. Ты честная вышла, это хорошо. Заезжай с Мишей-тёзкой, чаем напою».
И всё.
Тамара ещё звонила пару раз с разных номеров. Нина не брала. Один раз пришла к подъезду — Нина видела в окно, как сестра топчется, мнёт ремень сумки, поглядывает наверх. Постояла, постояла, ушла. Нина не спустилась.
В субботу пришла Алёнка с Мишкой. Мишка сразу к часам — тянулся, хотел потрогать, ему круглое нравилось.
— Не достанет, мам?
— Высоко повесила, — сказала Нина. — Специально высоко.
Налила дочери чай, Мишке — компот в его кружку с трактором. Тётя Рая принесла снизу огурцов, посидели втроём, поговорили ни о чём — про сад, про цены в «Пятёрочке», про то, что Мишку пора в бассейн.
Когда все разошлись, Нина встала на табурет, сняла часы с гвоздика. Вытерла стекло. Тиканье в руках было совсем близко, тёплое.
Повесила обратно. Поправила, чтоб ровно.
Спустилась, постояла, послушала.
Тикали.
— Вот так, — сказала она негромко. И пошла стелить себе. В своей комнате. Одна.
Пошла отсюда, квартира мамино наследство — орал мой муж