Геннадий Павлович снял крышку со сковородки и сморщился.
– Опять с луком. Олеся, я тебе сколько раз говорил? Мне жареный лук нельзя.
– С луком – это нам с Саввой, – сказала я. – Ваши без лука, в синей кастрюльке.
Он поднял крышку и с синей. Потыкал котлету вилкой, будто проверял, не подсунули ли ему подошву.
– Сухие. Передержала.
Савва сидел за столом и возил машинку между хлебницей и солонкой. Машинка раз за разом въезжала в дедову кружку, и я отодвинула кружку к стене, пока она не опрокинулась.
– Геннадий Павлович, вы в прошлый четверг обещали отдать за фарш, – сказала я. – И за курицу, и за молоко.
– Отдам.
– В четверг вы то же самое говорили.
– С пенсии отдам! – Он переложил себе на тарелку две котлеты, подумал и взял третью. – Что ты меня, как на кассе, держишь? Я тебе не чужой человек.
– Не чужой, – согласилась я. – Потому и прошу по-хорошему.
– По-хорошему она просит. Газ под этой сковородкой, между прочим, я оплачиваю.
Я взяла синюю кастрюльку с оставшимися котлетами, закрыла крышкой и поставила в холодильник – на нижнюю полку, за молоко.
– Это на завтра, – сказала я. – Разогрею, когда вспомните про пенсию.
Свёкор так и застыл с вилкой над тарелкой.
– Ты мне условия ставить будешь? В моей квартире?
– Квартира ваша. Фарш мой.
Савва перестал катать машинку и смотрел то на деда, то на меня.
– Ешь, Савушка, ешь, – сказал внуку Геннадий Павлович и подвинул ему свою тарелку. – Хоть ты деда не обижаешь.
Геннадий Павлович вытащил из кармана телефон и начал тыкать в экран толстым пальцем, промахиваясь мимо букв.
– Стасу позвоню. Пусть послушает, как тут с отцом разговаривают.
Звонить не пришлось. В прихожей щёлкнул замок, и через минуту на кухню вошёл Стас – в рабочей куртке, с пакетом из автомагазина. Часы на микроволновке показывали половину шестого, а раньше восьми он со смены не возвращался.
– Пап, привет. Лесь, пожрать есть что?
– Ты посмотри, что твоя жена творит, – сказал ему свёкор. – Котлеты от отца в холодильнике прячет.
Стас глянул на меня, потом на холодильник и вздохнул.
– Олесь, ну чего ты опять с отцом? Трудно тебе, что ли? Уступи – не убудет.
– А ты почему так рано? – спросила я.
Он поставил пакет на табуретку. Из пакета торчала канистра моторного масла.
– Всё. Ушёл я оттуда.
– Опять?
– Не опять, а ушёл! – Стас сразу повысил голос. – Мастер при всех на меня орал, как на пацана. Я что, терпеть должен? Я ему сказал, куда он может свои заказ-наряды засунуть, и ушёл.
Свёкор кивнул так, будто сын принёс домой грамоту.
– И правильно. Нечего перед каждым горбатиться.
– Он мне за продукты вторую неделю должен, – сказала я Стасу.
– Да отдам я тебе, Лесь, – ответил Стас и взял котлету со сковородки прямо пальцами. – Как устроюсь.
Я посмотрела на канистру с маслом – она стоила дороже, чем весь тот фарш вместе с курицей, – и промолчала.
Свёкор повернулся ко мне, и голос у него стал совсем другой, деловой:
– А ты за котлету удавиться готова. Ладно. Раз теперь такое дело, будем жить по-новому. Я всё посчитаю.
Через неделю на холодильнике под магнитом из Анапы висели три квитанции.
– Свет, домофон, интернет, – перечислил Геннадий Павлович и постучал по каждой ногтем. – Это теперь ваше.
– С чего вдруг наше? – спросила я.
– А с того. Я как тебя просил? По-человечески: раз всё равно у плиты стоишь, свари и на старика. А ты мне котлеты под замок. Ну и я теперь по-другому.
– Котлеты и свет – это разное, Геннадий Павлович.
– Интернет кто гоняет? Ты. Свет кто жжёт? Тоже ты. Ноутбук твой до трёх ночи гудит, мне через стенку слышно, и лампа в щель под дверью светит. Ты у нас бухгалтер – вот и разбирайся со своими киловаттами.
– А газ и вода? – спросила я.
– Газ и воду пока тяну сам. Пока.
Стас сидел здесь же, за столом, и листал в телефоне вакансии: шиномонтаж, автосервис на объездной, опять шиномонтаж. Он поднял голову.
– Лесь, ну правда. Мы у отца пятый год живём, он всё один платит. Мелочь же.
Что тут было возразить? Савву я принесла сюда из роддома, и коммуналку все эти годы на самом деле платил свёкор.
– И ложилась бы ты пораньше, – добавил Стас. – Сидишь до ночи в своих сериалах, а утром ходишь зелёная.
Я вытащила квитанции из-под магнита и сложила пополам.
– Хорошо. Свет мой.
Из ванной донеслось протяжное «а-а-а!». Через минуту Савва выглянул в коридор, разочарованный.
– Мам, тут эхо не получается. А там получалось.
– Не ори, у деда голова болит, – крикнул ему с кухни Геннадий Павлович.
Савва вздохнул и повёз машинку по коридору дальше.
В субботу утром свёкор достал из холодильника колбасу и развернул бумагу.
Его привычку я давно выучила наизусть. Он резал тонко, почти на просвет, раскладывал кружки на доске ровным рядом, а потом пересчитывал – трогал каждый кончиком ножа, будто пуговицы на пальто застёгивал.
Нож остановился на пятом кружке.
– Я вчера девять оставлял, – сказал Геннадий Павлович. – Где ещё четыре?
– Я съел, – сказал Савва. – С хлебушком.
– А спросить? – Свёкор даже не повернулся к внуку, он смотрел на меня. – Колбаса на мою пенсию куплена. Пусть тебе мама свою покупает. Она у нас богатая, котлетами распоряжается.
Савва отодвинул от себя тарелку, хотя на ней ещё лежал хлеб.
– Два кружка съел Савва, – сказала я. – Остальные – Стас. Ночью. Я видела, как он стоял у открытого холодильника.
Стас поперхнулся чаем.
– Ну съел, пап. Чего ты из-за колбасы-то?
– Ты – сын, – сказал Геннадий Павлович. – Тебе можно.
Я придвинула тарелку обратно к Савве. Потом открыла холодильник и стала переставлять. Сыр, масло, яйца, творожки, вчерашнюю курицу – всё, что покупала сама, я собрала на нижнюю полку, а свёкров кефир и колбасу подняла наверх.
– Нижняя полка наша с Саввой, – сказала я. – Верхняя ваша. Готовлю я теперь на троих: на нас со Стасом и на ребёнка.
– Да пожалуйста! – Свёкор бросил нож на доску. – Не безрукий. Сам себе сварю.
– Лесь, ну это уже детский сад, – сказал Стас. – Ты ещё полки подпиши.
Я достала из ящика малярный скотч и маркер, оторвала полоску и приклеила на край нижней полки: «О. и С.».
Он продержался четыре дня. Варил пельмени из пачки, гремел кастрюлями и глотал таблетки от давления прямо над раковиной, чтобы я видела. Вечерами звонил сестре в Сызрань и нарочно не закрывал к себе дверь:
– Голодом морит, Галя. Родного старика. Сын без работы сидит, а она полки в холодильнике делит.
В среду вечером Стас зашёл ко мне в комнату и прикрыл за собой дверь.
– Олесь, у него давление скачет. Ты этого добиваешься? – Он сел на край дивана. – Уступи, не убудет. И это… переведи мне на движок с зарплаты. И кредитку закрыть надо, там проценты капают. Устроюсь – верну.
– Как в прошлый раз вернул? – спросила я.
– Лесь, это машина. Без машины меня никуда не возьмут.
Я перевела ему в тот же вечер. А в четверг снова пожарила котлеты – в синей кастрюльке, без лука.
Свёкор съел три и ничего не сказал. Только уже на пороге кухни обернулся:
– В воскресенье никуда не уходите. Разговор будет. Я посчитал.
В воскресенье Геннадий Павлович вышел к обеду в выглаженной рубашке. К супу он так не наряжался ни разу на моей памяти, и у меня от этого похолодели пальцы.
Он дождался, пока я разолью по тарелкам, положил рядом с тарелкой школьную тетрадку в клетку и раскрыл её на загнутой странице.
– Значит, так. С первого ноября – пятнадцать тысяч в месяц. За проживание. Свет и домофон, как договаривались, отдельно. За Савву не беру, он внук.
Он провёл пальцем ниже по странице.
– И вот ещё что у меня записано. Порошок стиральный – мой, а стирает им полквартиры. Бумага туалетная – моя. Лампочку в ванной менял я. Это я уж так, для порядка, в счёт не ставлю.
Стас смотрел в тарелку.
– Пап… это много, – сказал он. – Может, хоть поменьше?
– Много? – Свёкор ткнул пальцем в тетрадку. – Сходи узнай, почём сейчас однушки снимают. Я с вас по-родственному. Мы с тобой в среду всё обсудили, чего ты теперь начинаешь?
Я посмотрела на Стаса. Стас разглядывал солонку.
– В среду? – переспросила я.
– Олесь, ну… – Он наконец поднял глаза. – В целом-то отец прав. Съём дороже выйдет. Я пока без работы, сама понимаешь. Уступи сейчас, а потом разберёмся.
Сколько раз он вот так изучал солонку, пока отец решал за нас обоих?
Посреди стола стояла тарелка с нарезкой. Свёкор, не глядя, прошёлся по кружкам кончиком ножа. Савва дотянулся и взял один.
Стас осторожно вынул кружок у сына из пальцев и положил обратно.
– Сав, это дедушкина. Сначала спроси.
Я взяла с тарелки тот же кружок и вложила Савве в ладонь.
– Ешь, – сказала я ему. Потом повернулась к свёкру: – Платить я не буду. Ни копейки. Мы с Саввой уходим.
Секунду на кухне было тихо. Потом Геннадий Павлович засмеялся – коротко, носом.
– Куда это ты уходишь?
– Отсюда.
– К брату, что ли? К Глебу? – хмыкнул свёкор. – Там жена его тебя через неделю за порог выставит вместе с чемоданом.
– Лесь, не смеши, – сказал Стас. – Я ж твою зарплату знаю. Садик, продукты, проездной – и ноль. На что ты снимать собралась? Там один залог чего стоит.
– Покричит и успокоится, – сказал свёкор сыну и зачерпнул ложкой суп. – Куда она денется с ребёнком.
Я встала, сходила в комнату и вернулась с прозрачной папкой. Положила её поверх его тетрадки.
Сверху лежал договор найма – две страницы, внизу моя подпись и подпись хозяйки квартиры. Дата – прошлый четверг. В графе об оплате стояло: 28 000 рублей в месяц.
Геннадий Павлович надел очки, прочитал и пошёл красными пятнами.
– Сколько?! – Он хлопнул ладонью по договору. – Чужой тётке столько каждый месяц отдавать? А родному деду пятнадцать жалко?
– Тётка колбасу не считает, – сказала я.
Стас вытащил договор из-под отцовской ладони и перечитал дату.
– Олеся, какой четверг? Какой залог? – сказал он. – Откуда у тебя деньги?
– Помнишь ноутбук, который до трёх ночи гудит? – спросила я. – Два года я веду по ночам учёт двум магазинам, на удалёнке. Пока вы спите. Всё, что они платили, шло на отдельную карту. Её ты ни разу не видел. В четверг я отдала хозяйке залог и за первый месяц, а на карте ещё осталось на полгода вперёд.
– А сериалы?
– Не было никаких сериалов, Стас.
Он положил договор на стол и разгладил его ладонью, словно от этого буквы могли поменяться.
– Я кредитку закрыть не мог, – сказал Стас. – Я у отца на бензин занимал. А у тебя всё это время деньги лежали?
– Лежали.
– И ты молчала.
– Ты бы их в движок положил, – сказала я.
Свёкор хлопнул тетрадкой по столу так, что подпрыгнула ложка.
– Вот тебе и жена, сынок! От семьи прятала! Мы её сколько лет кормили, поили.
– Котлеты жарила я, Геннадий Павлович.
Стас вдруг выпрямился на стуле. Лицо у него сделалось хозяйственное, точь-в-точь как у отца над тетрадкой.
– Слушай, Лесь, давай по-нормальному, – сказал он. – Раз деньги есть, закроем кредитку. Снимем вместе, без отца, если тебе так приспичило. Зачем сразу уходить-то? Семья же.
– Во-во, – поддакнул свёкор. – Пусть сначала семье вернёт, что напрятала.
– Кредитку ты закроешь сам, – сказала я Стасу. – С той работы, с которой уйдёшь через месяц, потому что мастер не так посмотрел.
– Ты сейчас что сказала? – Стас привстал со стула.
Я не стала повторять. Забрала папку, взяла Савву за руку и пошла в комнату. Чемодан лежал на антресоли, в пыли, с того лета, когда мы сюда въехали.
– Такси в семь, – сказала я уже из коридора, не оборачиваясь.
Собиралась я недолго, потому что давно знала, что возьму первым. Документы, Саввины вещи на неделю, его зимний комбинезон, лекарства, ноутбук с зарядкой – всё влезло в две сумки и чемодан.
Стас ходил за мной из комнаты в коридор и обратно.
– Олесь, ну хорош. Ну погорячились все, – говорил он. – Я с отцом поговорю, он про пятнадцать забудет. Уступи сейчас, не убудет. А деньги твои пусть лежат, я их не трону.
– С отцом ты уже поговорил. В среду, – сказала я и застегнула сумку.
– Ты сына от отца увозишь, понимаешь ты это?
– Сына ты видеть сможешь. А жить здесь мы больше не будем.
Геннадий Павлович стоял в дверях кухни и следил, что я кладу.
– Полотенце банное не бери, оно моё, – сказал он. – И кастрюлю синюю не трогай.
– Синяя мне не нужна, – ответила я.
– А ноутбук? – вдруг сказал Стас. – Ноутбук-то общий, мы его вместе брали.
– Я купила его два года назад, с первых ночных денег. Чек лежит в папке. Показать?
Стас отвернулся к вешалке и стал зачем-то перевешивать свою куртку с крючка на крючок.
Савва складывал машинки в рюкзак и сопел. Свёкор подошёл к нему и, держась за косяк, опустился на корточки – с его коленями он так не садился, наверное, с весны.
– Савушка, а может, с дедом останешься? Мама погуляет и вернётся. А мы с тобой мультики посмотрим, колбаски нарежем.
Савва посмотрел на деда, потом на меня и прижал рюкзак к животу.
– Он едет со мной, – сказала я. – И колбасой вы его больше не заманивайте.
Без десяти семь я сняла с кольца два ключа, от подъезда и от квартиры, и положила их на тумбочку в прихожей, рядом с его газетами.
– Вещи в шкафу и на антресоли не трогайте, – сказала я свёкру. – Ни коробки, ни пакеты. Там документы, и я помню, что где лежит. Заберу с братом.
– А за свет кто отдаст? – спросил свёкор.
– За сентябрь оплачено. Квитанция на холодильнике.
– Лесь, ну подожди, – сказал Стас и встал в дверях. – Давай хоть до утра. Куда ты на ночь глядя с ребёнком?
– Такси внизу. Отойди.
Он постоял и отошёл.
Я взяла Савву за руку, подхватила сумку и вышла. Стас что-то крикнул нам в спину, и дверь хлопнула. Я не обернулась.
В такси я набрала Глеба. Он выслушал молча и только один раз присвистнул.
– Леська, ты в своём уме? Какая аренда? – сказал брат. – Разворачивай машину и езжайте к нам. Вторая комната всё равно пустая, Света только рада будет. Живите сколько надо, а деньги пусть копятся.
– Нет, Глеб.
– Почему нет-то?
– Потому что сама.
– Сама она, – проворчал Глеб. – Ладно. Адрес скинь. И если этот твой туда сунется, звони сразу, я на машине.
Насчёт денег Глеб был прав, и я это знала. До брата полчаса, у них тепло, и за угол никто не попросит ни рубля. Только я слишком долго прожила там, где мне делали одолжение, и больше не хотела просыпаться чьей-то должницей. Даже у того, кто меня любит. Как объяснить это по телефону, при таксисте, который слушает каждое слово?
Телефон пискнул, пока мы поднимались в лифте. Стас: «Погуляешь недельку и вернёшься. Отец отходчивый». Через десять минут пришло второе: «Отец говорит, можно десять, а не пятнадцать». Я убрала телефон в карман, не ответив ни на то, ни на другое.
Квартира была на пятом этаже, в двух остановках от Саввиного садика. Шкаф, диван, стол на кухне и две табуретки – больше ничего. Хозяйка забрала свои ковры, и каждый шаг отдавался от голых стен.
– Эхо! – закричал Савва, влетая в комнату первым, прямо в ботинках. – Мам, тут опять эхо, как тогда!
Потолок ответил ему его же голосом.
Ночью, когда Савва уснул поперёк дивана, я включила на кухне верхний свет и открыла ноутбук. Работала до двух, не прислушиваясь к шагам за стеной и не затыкая щель под дверью полотенцем. Плечи, которые я столько лет держала поднятыми, опустились сами. Свет я выключила, когда закрыла последнюю таблицу, – тогда, когда сама захотела.
Прошло три недели. Савва ходит в тот же садик, только теперь мы ездим туда на автобусе.
Стас сначала писал каждый вечер. «Хватит дурить». «Отец готов всё забыть, если приедешь и нормально поговоришь». В прошлую пятницу пришло голосовое, и там снова: «Олесь, ну уступи ты. Не убудет». Я заблокировала его в тот же вечер – в телефоне и во всех мессенджерах. Свёкра следом, хотя он мне ни разу не написал.
Зато написала его сестра из Сызрани, которую я видела дважды: что я разбила семью и оставила старика без куска хлеба.
В субботу мы с Глебом приехали за вещами. Геннадий Павлович открыл, встал посреди коридора и, пока мы носили коробки, считал их вслух. Каждую приоткрывал: не уехало ли там его полотенце. Стаса дома не было. Свёкор сказал, что сын в гараже, перебирает движок.
– Считать закончили? – спросил у него Глеб, поднимая последнюю коробку.
– Сестре передай: надумает вернуться – пусть сначала извинится, – сказал свёкор Глебу и закрыл за нами дверь на оба замка.
Двенадцатого ноября Савве пять. Вчера Стас через Глеба спросил, можно ли ему прийти с подарком. Я пока не ответила. Иногда думаю, что про ту карту надо было сказать ему раньше.
Вечером я режу колбасу толстыми кружками, как придётся. Савва берёт сразу три, и никто не трогает их кончиком ножа.
Похититель (25)