Я дожала молнию на чемодане и взяла трубку.
– Регинка, мы к тебе едем, – сказала тётя Капитолина. – В пятницу к вечеру будем.
– Куда едете?
– К тебе, куда же ещё. Нас четверо.
Я так и села на чемодан. Тётя Капитолина – сестра моего отца, живёт в Забродине, четыре часа автобусом. За шесть лет она была у меня трижды, и каждый раз я узнавала об этом одинаково: не «можно ли», а «встречай». Первый раз я сняла с записи целый день. Во второй – ночевала на кухне, отдав им обе комнаты. В третий просто открыла дверь и молчала, пока они разувались в коридоре.
– Тёть Капа, я сегодня ночью улетаю.
– Это куда же?
– В Сочи. Путёвку в марте брала. Вылет в час.
В трубке зашуршало, будто она переложила телефон в другую руку.
– Ну ты придумала, – сказала она почти весело. – Какие тебе Сочи.
– Обыкновенные.
– Регин, не морочь голову. Мы уже собрались. Стасик билеты на автобус взял, Кристина с маленькой едет.
– Тёть Капа, у меня самолёт.
– Ты же одна живёшь. Места девать некуда.
А двушка мне досталась после размена, и в ней правда пусто. В большой комнате диван и телевизор, в маленькой стол и стул, потому что я там крашу и стригу своих, тех, кто не хочет ходить в салон. Пустая квартира – это, оказывается, приглашение.
– У меня кресло в салоне арендованное, – сказала я. – Аренда за отпуск оплачена вперёд. Запись я закрыла ещё в июле, всех переписала на Эльвиру. Путёвка не возвращается.
– Так и не возвращай, – спокойно ответила тётя. – Полежишь дома на диване, а мы рядом. Чем не отдых.
Я даже не сразу нашлась. У меня в журнале записи начало сентября расписано чужой рукой: Эльвира забрала моих клиенток себе, а я за это отстояла за неё две августовские субботы, по одиннадцать часов каждая, с одним перерывом на чай. Мастеру, который сидит на аренде, отпуск никто не даёт. Его выторговывают вот такими субботами.
– Тёть Капа, меня не будет десять дней.
– И хорошо. Мы и не помешаем. Ключ Фаине Гавриловне оставь, она нас впустит.
– Нет.
– Что нет?
– Ключ я не оставлю. И приезжать не надо.
Она помолчала. Потом заговорила тем голосом, каким на поминках раздают команды.
– Регина. У тебя раскладушка бабушкина на антресоли лежит. Я её тебе сама и привезла, когда мать мою схоронили.
– Лежит.
– Ну вот. Достанешь, я на ней в кухне и лягу. Стасику с Кристиной большую отдашь, маленькая при них. Три дня, Регин. Всего ничего.
– Меня не будет в городе.
– А нам-то что.
– Тёть Капа, вы себя слышите?
– Я-то себя слышу хорошо. Это ты себя не слышишь. А кто твою мать в роддом вёз, когда ты собралась родиться? Я и везла, на попутке, в феврале, отец твой тогда в рейсе стоял. Я не попрекаю. Я напоминаю, как в семье принято.
– В семье принято спрашивать.
– У своих не спрашивают, – сказала она. – У своих ставят в известность.
Вот на этой «известности» я и услышала всё целиком. Не просьбу. Не «пусти». Им нужна была не я, им нужны были мои стены, а я в этой истории была вроде домофона.
– Через две остановки от меня «Восход», – сказала я. – Гостиница. У нас оттуда горничные стригутся, места там есть всегда.
– В номера, значит.
– В номера.
– Ты сейчас родную тётку по койкам отправила. Слышишь себя?
– Слышу.
И она бросила трубку первой. А я ещё успела подумать, что легко отделалась.
До такси оставалось сорок минут. Я спустилась на этаж ниже с ключом и лейкой.
– Фаина Гавриловна, фикус через день, много не лейте. И почту вынимайте, а то ящик забьётся.
– Езжай спокойно.
– И вот ещё что. Если придут и скажут, что они моя родня, – не открывайте. Кто бы что ни говорил и как бы ни просил.
Соседка посмотрела на меня поверх очков.
– Совсем не открывать?
– Совсем.
– Ну, значит, не открою.
В такси телефон загудел и не переставал до самой стойки регистрации.
Сообщений было столько, что экран не успевал гаснуть.
Сначала шли короткие: «перезвони», «ты серьёзно», «Регина». Потом пошли длинные, на три экрана, про то, что я росла у неё на глазах, что она меня с ветрянкой мазала зелёнкой, пока мать была в командировке, и что вот, значит, какая благодарность. Потом появилось про то, что моя мать всегда была холодная и я вся в неё.
В зале ожидания позвонила мама.
– Регин, ну что тебе стоит, – сказала она с ходу. – Они же на три дня.
– Мам, я в аэропорту. Меня уже досмотрели.
– Я знаю. Она мне сегодня раз пять звонила. Говорит, ты её унизила.
– Я ей гостиницу назвала.
– Вот про гостиницу она особенно долго рассказывала.
– Мам, пусть едет в гостиницу или не едет вовсе.
Мама вздохнула так, как вздыхают женщины, которые сорок лет живут между мужниной роднёй и собственным характером.
– Ты только отцу не говори, что я звонила.
Пока я шла на посадку, тётя написала в общий чат. Чат называется «Родня», в нём человек двадцать пять, и оживает он два раза в год: под Новый год и когда кто-нибудь умирает.
Она написала, что собралась к племяннице с малым ребёнком на руках, а племянница отправила их в гостиницу, как чужих. Кум Вадим поставил грустный смайлик. Тётя Соня написала: «Ай-яй-яй». Галя из Кинешмы расписала целый абзац про нынешнюю молодёжь, которая живёт для себя и никого не хочет знать.
Мне сорок два года. Для этого чата я молодёжь.
Отвечать я не стала. Убрала телефон в карман куртки и пошла к своему выходу.
Утром в Сочи было плюс двадцать шесть и пахло разогретым асфальтом и жареной кукурузой. Я выпила кофе на набережной, села на парапет и открыла телефон.
За ночь пришло ещё девять сообщений и два голосовых. Голосовые я слушать не стала.
А потом сделала то, за что меня, наверное, будут ругать. Я нашла номер «Восхода», позвонила и забронировала им два номера – двухместный и одноместный, на имя Капитолины Даниловны, заезд в пятницу, бронь держат до восьми вечера. Без предоплаты. Скинула ей бронь одним сообщением и написала: «Оплатите на месте. Место есть».
Ответ пришёл через минуту.
«Ты свою тётку в чужой угол суёшь, а сама на море».
И я убрала телефон в сумку и пошла купаться.
К вечеру пятницы позвонила Фаина Гавриловна.
– Регин, тут к тебе пришли, – сказала она шёпотом, будто её могли услышать через дверь. – Женщина с сумками и молодые с ребёнком. Стучали в твою, потом ко мне.
– Вы не открыли?
– Не открыла. Через дверь поговорила. Она мне сказала, что квартира вообще-то бабкина и что ты в ней временно.
Вот это было новое. Квартиру я получила при размене, бабушка к ней отношения не имела.
– Фаина Гавриловна, вы правильно сделали.
– Регин, они на площадке сидят. На сумках.
– У них бронь в «Восходе» до восьми.
– Я им сказала. Женщина ответила, что за гостиницу платить не будет из принципа.
– Понятно.
– Регин, а может, я всё-таки открою? Ребёнок ведь.
– Фаина Гавриловна, не открывайте. Пустите – я потом эту квартиру обратно уже не заберу.
Соседка подышала в трубку и сказала, что не откроет.
А я отключила уведомления, положила телефон экраном вниз и десять дней жила так, как не жила ни разу с тех пор, как ушёл муж: без чужого голоса в ухе.
А на девятый день отец прислал сообщение: «Прилетишь – зайду». Он мне первым не писал ни разу.
Домой я вернулась в воскресенье, поздно.
На подоконнике между третьим и четвёртым этажом стояла детская чашка-непроливайка, розовая, с отбитой ручкой. Я подняла её и понесла наверх.
На моей двери, чуть выше глазка, был приклеен скотчем тетрадный лист. Крупным почерком, с нажимом: «Мы приезжали. Мы ждали. Это тебе зачтётся».
Я отодрала бумагу вместе с полоской краски.
Фаина Гавриловна вышла на площадку в халате.
– Две ночи сидели, – сказала она. – Первую до утра, вторую до часу. Ребёнок плакал. Потом ушли.
– Куда?
– Не сказали.
Замок работал, дверь была цела, в квартире пахло пылью и стоячей водой в поддоне фикуса. Я поставила непроливайку на полку в кухне и пошла в душ.
Отец приехал в понедельник, как и обещал. Принёс банку кабачковой икры и сел на табуретку у окна, не снимая куртки.
– Ну и как отдохнула?
– Хорошо.
– Капа звонила.
– Я догадалась.
Он покрутил в руках ключи. Привычка у него такая: когда собирается сказать неприятное, начинает что-нибудь перебирать.
– Ты бы всё-таки как-то помягче с ней, – сказал он. – У неё сейчас тяжело.
– Что тяжело?
– Дом она продала.
Я перестала вытирать стол.
– Какой дом?
– Свой. В Забродине. В апреле ещё.
– Зачем?
– Стас в долги влез. Взял технику в кредит, перепродать хотел, не вышло. Она за него закрывала.
И я села напротив него. В голове быстро сложилось то, что до этого лежало отдельными кусками: «нас четверо», сумки, Кристина с ребёнком, «три дня, Регин», ночь на площадке.
– Пап. Она ехала ко мне не в гости.
Отец смотрел в окно и молчал.
– Она ехала жить, – сказала я.
– Ну зачем ты так.
– А как? Дом продан в апреле, а в конце августа она собирается ко мне на три дня с сыном, невесткой и внучкой. Где они жили всё лето?
– У Гали в Кинешме сколько-то. Потом у Сони.
– А к вам?
Он положил ключи на подоконник.
– В мае приезжала, – сказал он. – Одна, без них. Просилась.
– И?
– И я сказал, что у нас негде. У нас правда негде, Регин, у нас однокомнатная и мать с ногами.
– Правильно сказал.
Он потёр колено и посмотрел в сторону.
– Только я ей тогда твой телефон дал.
Я смотрела на него и ждала, что он добавит что-нибудь ещё. Он добавил.
– Ну а что. У тебя две комнаты. Ты одна.
В квартире было тихо, только холодильник щёлкнул и загудел.
– То есть ты от неё отбился, – сказала я, – и переписал её на меня.
– Не выдумывай.
– Пап, ты дал ей мой номер и сказал, что я одна и у меня две комнаты. Ты знаешь, что она услышала?
Он не ответил.
Я встала, притащила из коридора табуретку, влезла и стащила с антресоли раскладушку. Бабушкина, с продавленной серединой, дерматин на боках потрескался. Она пахла пылью и старым чемоданом.
Я протащила её через весь коридор мимо отца, вынесла на площадку и спустила вниз, к бакам. Поставила рядом с контейнером, чтобы забрали, если кому надо.
А потом вернулась и вымыла руки.
– Всё, – сказала я. – Спать больше не на чем. Скажешь ей.
– Ты дурочку не валяй.
Я убрала табуретку обратно в коридор.
– И телефон мой больше никому. Ни ей, ни куму Вадиму, ни бывшей снохе. Никому.
Отец поднялся и пошёл к двери. У порога обернулся.
– Она тебя нянчила, между прочим.
– Я помню, – сказала я. – Зелёнку она мне тоже уже припомнила.
Он ушёл, а я долго сидела на кухне с непочатой банкой икры и думала о том, что за всю жизнь ни разу не слышала от него «извини». И, наверное, не услышу.
Больше он в тот год ко мне не заходил.
А в ноябре мне позвонили с незнакомого номера.
– Регинка, солнышко, не сердись на старую.
Голос был другой – мягкий, тёплый, с той протяжной жалостью, которой в августе не было и близко.
– Здравствуйте, тёть Капа.
– Я с чужого звоню, у меня деньги на телефоне кончились. Ты как?
– Работаю.
– Работай, работай. Регин, у меня новость. Стасик поступил.
– Поздравляю.
– На заочное, в строительный. Сессия у него в конце ноября, две недели всего.
Я стояла в подсобке салона, между стеллажом с краской и мешком с фольгой, и уже знала, что будет дальше.
– Тёть Капа, вы к чему?
– Да ты не пугайся. Ему просто ночевать где-то надо эти две недели. Общежитие заочникам не дают, а автобус первый в шесть.
– В городе комнаты сдают. Койко-место у автовокзала стоит недорого, у меня клиентка там администратором.
– Опять ты со своими койками.
– Я говорю, где есть.
– Регина. – Голос ещё держался мягким. – Ну ты подумай, какая ему комната. Он мальчик, он один, он у нас домашний. Две недели, и всё. А потом весной ещё две.
– Значит, четыре недели в год.
– Ну да. – Пауза. – И между сессиями пусть у тебя поживёт, чего ему мотаться-то. Он тихий, он и подработку найдёт, будет тебе продукты носить.
Вот оно.
– То есть не на сессию, – сказала я.
– Ой, ну что ты к словам цепляешься.
– Тёть Капа, а записку мне на дверь вы клеили?
– Я клеила. И правду написала.
– «Это тебе зачтётся» – это, по-вашему, правда?
– Это по-божески, – сказала она. – Ты своё получишь, Регина, я тебя не проклинаю, я просто знаю.
– Нет.
Она замолчала. И вот тут мягкость с неё сошла, как дешёвая краска после третьего мытья.
– Ты хоть понимаешь, что мы у тебя под дверью двое суток сидели? – сказала она. – С ребёнком. Кристина маленькую на сумке укладывала, куртками накрывали. А ты в это время в море купалась.
– Я вам бронь прислала.
– Знаю я, куда ты её прислала.
– «Восход» держал номера до восьми. Вы не поехали.
– Я в гостиницы не хожу, у меня родня есть! – Она уже кричала, я отвела трубку от уха. – Была родня. Ты не наша, Регина. Ты в мать пошла, у неё тоже всё по полочкам, всё по расписанию. Придёт время, и стакан воды тебе некому будет подать. Одна сдохнешь в своих двух комнатах.
– Тёть Капа.
– Мне твой отец сам сказал: у Регинки две комнаты, она одна. Родной брат сказал! А ты мне гостиницу.
– Знаю, тёть Капа. Он мне это уже рассказал.
За стенкой гудел фен, и сквозь него было слышно, как Эльвира смеётся с клиенткой.
– Тёть Капа, – сказала я. – Слушайте меня внимательно, я один раз скажу. Я сейчас нажму на экран, и ваш номер уйдёт в чёрный список. И тот, с которого вы звоните, тоже. Вы мне больше не дозвонитесь. Ни вы, ни Стас.
– Ты не посмеешь, я тебя нянчила!
– Нажимаю.
И нажала.
Я вышла из подсобки. Эльвира стояла с феном в опущенной руке и смотрела на меня.
– Мать?
– Тётка.
– Родня – это диагноз, – сказала Эльвира и вернулась к своей клиентке.
Дома вечером я вымыла одну чашку и поставила её на сушилку. В батарее щёлкнуло, потом ещё раз. Я стояла и слушала, как в пустой квартире ничего не происходит. Впервые с августа телефон лежал на столе экраном вверх, и мне было всё равно, что там.
Через неделю в салон пришёл Стас.
– Регин, к тебе! – крикнула Эльвира от стойки.
Он стоял у зеркала в куртке не по погоде, в кроссовках, с рюкзаком на одном плече. Высокий, худой, уши красные с мороза. Последний раз я видела его лет пять назад, тогда он был мне по плечо.
– Здравствуйте, – сказал он. – Можно постричься?
– Садись.
Он сел, стянул шапку и куртку и бросил на соседнее кресло. Я накинула на него пеньюар, застегнула, взяла машинку.
– Как сессия?
– Нормально. Три сдал.
Мы помолчали. Машинка гудела.
– Я не знал, что мама вам звонила, – сказал он в зеркало.
– Знал.
Он посмотрел на меня в отражении и опустил глаза.
– Ну, знал.
– И про август знал.
– Про август нет. Мне сказали, вы нас ждёте.
Я перевела машинку на висок.
– Ты сейчас где живёшь?
– В Забродине комнату снимаем, у маминой знакомой. Кристина с Мирой к своим уехала, там теплее. Я на автобусе езжу, встаю в четыре.
– Тяжело.
– Нормально. Привык уже.
– Стас. Вы с матерью почему тогда в «Восход» не поехали? Номера держали до восьми.
Он подождал, пока я подровняю ему затылок.
– Мама сказала, что не пойдёт. Сказала, если пойдём, вы потом всем расскажете, как нас в гостиницу отправили.
– А сама она что всем рассказывает?
Он смотрел в зеркало и не отвечал.
Потом сказал то, ради чего пришёл.
– Регина Владимировна, мне бы до Нового года. Я на кухне, на полу, у меня коврик свой есть. Я тихий, я даже не готовлю, я в столовой ем.
Машинка щёлкнула, и я её выключила.
– Нет.
– Я бы платил.
– Тебе нечем.
Он вспыхнул до самой шеи.
– Я найду.
– Стас, – сказала я. – Смотри на меня в зеркало. Ты сейчас просишь до Нового года. В январе будет сессия, и ты попросишь до февраля. В феврале приедет мать – посмотреть, как ты устроился, и останется, потому что ей ехать некуда. А потом Кристина с Мирой, потому что нечего ребёнку по чужим углам. И через полгода я буду ходить по своей квартире бочком и спрашивать, свободна ли ванная.
– Я бы так не сделал.
– Ты бы не сделал. Она бы сделала.
Он молчал до конца стрижки. Я вымыла ему голову, высушила, сняла пеньюар и стряхнула волосы с воротника его куртки, потому что руки сделали это сами.
Он полез в карман и достал мятые купюры.
Я взяла всё, до рубля, и пробила чек. Со скидки как раз всё и начинается.
– Спасибо, – сказал он.
– Иди, а то на автобус опоздаешь.
И дверь за ним закрылась. Эльвира подошла с веником, посмотрела на меня и ничего не спросила. Только потом, когда мы закрывались, сказала:
– Регин, ты сегодня как чужая была.
– Знаю.
Мама позвонила в декабре.
– Она Гале в Кинешму звонила, – сказала мама. – Просила Стаса на зиму. Галя неделю тянула, а потом написала, что у неё самой дочь с зятем вернулись.
– Ясно.
– И Соне звонила. И куму Вадиму. И даже Тамарке, с которой они в школе вместе учились, хотя не общались лет двадцать.
– И?
– Все отказали, Регин. Все. Кто сразу, кто помучил и отказал.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе мужик чистит машину от снега.
– Она теперь везде рассказывает, что ты её с малым ребёнком на лестнице держала, – добавила мама осторожно. – Гале рассказала, Соне рассказала. Отцу твоему тоже.
– Пусть рассказывает.
– Регина, ну она же тебе родная тётка.
– Мам, – сказала я. – Она обзвонила всех. Ей отказали все. Может, дело не в том, что мы такие плохие.
А мама ничего не ответила.
К весне отец стал звонить раз в месяц. Говорит про счётчики, про давление, про лампочку в подъезде, которую опять не меняют. Про сестру не говорит ни слова, и я не спрашиваю. Здоровается он теперь так: «Ну ты как» – и ждёт, пока я скажу «нормально». На этом разговор, в общем, и держится.
Тётя Капитолина передала через маму, что племянницы у неё больше нет. Мама пересказала слово в слово, вплоть до интонации. Я сказала: хорошо.
Где они живут сейчас – я не знаю. Ни разу не спросила: ни у мамы, ни у отца, ни у Гали. Наверное, где-то живут.
Антресоль так и стоит пустая.
Перегнула я или права была?
В апреле я мыла окна, наткнулась на полке на ту розовую непроливайку, отнесла её к мусорке.
— Квартиру свою отдашь, и муж ничего не узнает! — удивила свекровь