— Леночка, ты на дорожку нам мяса заверни. И банок дай, чего вам, у вас же всё своё, не покупное! Родная кровь — это святое!
Лена закрыла кран. Вытерла руки о фартук.
Золовка стояла посреди её кухни, у распахнутого холодильника, и уже выкладывала на стол контейнеры — свои, привезённые, как будто знала заранее, что повезёт обратно полные.
— Ну что встала? Доставай свинину, которая со вчера осталась. И курицу. Курицу тоже клади, дети в поезде поедят.
Седьмой день. Лена считала про себя: седьмой.
Неделю назад они нагрянули втроём. Галина — сестра мужа, сама хозяйка положения, спокойная, барственная. Её муж Аркадий, который за всю неделю не достал кошелька ни разу. И дочка Виолетта, двадцать три года, которая ходила по чужой квартире, замеряя её взглядом, как риелтор.
«Приехали Питер посмотреть, к вам, к родным. Чего по гостиницам тратиться-то», — объявила Галина с порога. И это «чего тратиться» оказалось не вопросом. Объявлением.
— Лен, а ты чего курицу так порезала? — Галина брезгливо повертела разделочную доску. — Кусками надо, не лоскутами. Вас что, готовить не учили?
Лена молча забрала доску. Перерезала кусками.
— Вот. Можешь же, когда захочешь.
Седьмой день она кормила пятерых. Завтрак — яичница на всех, сосиски, сыр, который Галина накладывала себе горкой, приговаривая «у вас всё своё, не жалко». Обед. Ужин. Каждый вечер — мангал, мясо, которое Лена покупала сама, мариновала сама, носила сама. Аркадий стоял рядом с шампуром и «следил за углями».
— Хорошо вам, — вздыхал Аркадий, переворачивая чужое мясо. — У вас тут всё по-божески. А мы в кафе на четверых три тыщи отдали в первый день. Грабёж. С тех пор только у вас и едим.
«Только у вас» — это он произнёс с гордостью. Как достижение.
Лена помнила каждую цифру. Мясо за неделю — почти двенадцать тысяч. Продукты — ещё тысяч восемь. Бензин на разъезды по городу и в Петергоф — она возила их сама, отпросившись с двух смен. Билеты в Эрмитаж на пятерых. Билеты на фонтаны. Катер по Неве, который Аркадий выбил «по-родственному, вы ж местные».
Под тридцать тысяч. За неделю «как у вас дёшево жить».
— Жарь ещё, — скомандовала Галина, заглянув в сковородку. — Виолетте мало. Растущий организм.
Виолетта в это время сидела на диване, листала в телефоне фотографии. Те самые, что они выкладывали родне всю неделю: «Отдыхаем у наших!» — застолья, шашлык, фонтаны Петергофа. Лена один раз заглянула через плечо. Подпись под фото её собственного стола, её мяса, её скатерти: «Как же хорошо у родных, всё своё, всё от души».
От души. Лена дожарила курицу.
— Ой, тёть Лен, — Виолетта подняла глаза от телефона. — Я там сувениров набрала, магнитиков, матрёшку маме. На кассе картой не прошло почему-то. Вы оплатите, я потом отдам, ладно?
Не отдаст. Это Лена тоже знала.
— Сколько там?
— Да немного. Тыщи четыре.
Лена перевела. Виолетта даже спасибо не сказала — уже фотографировала люстру в гостиной «для себя, у вас вкусно».
Аркадий зашёл на кухню, потирая руки.
— Лен, а давайте завтра ещё на катер сгоняем? Не на тот, что днём, а вечерний, с разводкой мостов. Вы ж местные, по-божески выйдет. Дети такое любят.
— Завтра вы уезжаете, — сказала Лена.
— Ну так сегодня вечером тогда! — обрадовался Аркадий, будто она согласилась.
За столом в тот последний вечер Галина разошлась. Сидела во главе — на месте Лениного мужа, который сам тихо сполз на угол, — и распоряжалась.
— Это не так поставила. Соус подай. Лен, ну что ты как неродная, бегаешь туда-сюда, сядь уже… хотя нет, принеси хлеба сначала.
Лена принесла хлеба.
— Своих-то детей не нажили, — Галина обвела взглядом квартиру, чисто, по-хозяйски. — Вот и живёте вдвоём в хоромах. Чего вам, не обеднеете от родни. Нам бы вашу пустоту, мы бы знали, чем заполнить.
Лена в этот момент резала мясо к столу. Нож остановился.
Она положила его на доску. Ровно положила, лезвием от себя. Помолчала — одну секунду, не больше.
Потом взяла снова и дорезала кусок.
— Бывает, — сказала Лена.
Муж её, Сергей, сидел рядом и смотрел в тарелку. Сергей — родной брат Галины. И всю неделю он работал ровно по одной схеме: пока сестра сильна, поддакивать сестре.
— Лен, ну это моя сестра, — буркнул он вполголоса, когда Галина вышла. — Ну дай ты им мяса, чего тебе. Своя ж кровь.
— Своя, — сказала Лена. И больше ничего.
Тут на клеёнке завибрировал телефон Галины. Она как раз стояла у стола, лепила котлеты — «в дорогу, из вашего же фарша, не пропадать же». Руки в фарше. Локтем ткнула в экран, включила громкую.
— Алё! Свет, ты? Говори, я фарш кручу, руки заняты!
Из динамика — подружкин голос, бодрый, на всю кухню. Спросила, как, мол, в Питере, дорого ли.
И Галина, не сообразив, кто рядом, бросила в трубку:
— Да ты что, какое дорого! Мы ж у золовки гостим, бесплатно всё, неделю на халяву прожили! В гостинице б разорились, а тут даром. Мяса вон ещё с собой наберём, у них же не покупное, им не жалко…
Осеклась. Поздно.
За столом стало тихо. Аркадий замер с вилкой. Виолетта оторвалась от телефона.
Лена поставила чайник. Спокойно повернулась.
— На халяву? — повторила она ровно. — Мясо у нас даром?
Галина открыла рот. Закрыла. Голос, который минуту назад был сладким, «родная кровь святое», попытался стать прежним — не вышло. Замолчала. Первой за столом.
Лена вытерла руки тем же фартуком.
— Неделя у нас встала под тридцать тысяч, Галь. Мясо, продукты, бензин, музеи, катер. Это та неделя, в которой вам «не жалко».
— Так мы ж родня… — начала Галина.
— Родня. — Лена кивнула. — Ты неделю плакала, как в кафе на четверых три тыщи отдали, грабёж. А машину в апреле в кредит взяла. Новый «Ниссан». На кафе денег нет, а на «Ниссан» есть?
Галина дёрнулась.
— Это другое! Машина нужна, я на работу езжу!
— Конечно, — сказала Лена. — Бывает.
И вот тут бы Галине замолчать. Но человек, которому показали счёт, устроен наоборот. Она выпрямилась на стуле — на Серёжином стуле — и пошла на второй заход.
— Ну и что теперь? Раз уж так, — голос окреп, — мяса ты нам всё равно в дорогу завернёшь. По-родственному. И банок дай, у тебя вон стоят. И на тот год мы снова приедем, дети Питер полюбили. Привыкли уже к вам. Будем ждать.
— Снова приедете, — повторила Лена.
— А что такого! — встрял Аркадий, осмелев. — К своим же едем, чего по гостиницам деньги выкидывать. Вы привыкайте, мы теперь каждое лето.
Каждое лето. Виолетта уже снова фотографировала — на этот раз кухонный гарнитур.
В дверь позвонили. Соседка снизу, Тамара, заглянула на минутку — занести Лене ключ от подвала, забытый ещё весной.
— Ой, у вас гости! — Тамара оглядела стол, контейнеры с котлетами, баулы в коридоре. — Это надолго к вам?
— Уезжаем сегодня, — солидно сказала Галина.
— А, ну хорошо погостили, видать. — Тамара повернулась к Лене, простодушно. — Лен, они ж у тебя всю неделю на всём готовом были, я ж видела, как ты мясо таскала да возила их. А ты им ещё и с собой собираешь? Ну ты святая.
И ушла. Дверь закрыла.
За столом стало тихо во второй раз. Аркадий уставился в тарелку. Виолетта спрятала телефон. Галина залилась пятнами.
Сергей встал.
Он молча подошёл к столу, взял контейнеры с котлетами — те, что Галина налепила «в дорогу из вашего мяса», — и так же молча унёс их обратно в холодильник. Поставил. Закрыл дверцу.
Не сказал ничего. Но трещина в его молчании была видна всем.
Уехали они в тот же вечер. С поджатыми губами. Галина в дверях бросила, ни к кому конкретно:
— Обнищала Ленка. Мяса родне пожалела. Тьфу.
Виолетта прихватила со стола початую палку колбасы — «в поезд». Аркадий вышел первым, налегке, с пустыми руками, как и приехал.
Прошло две недели.
Тамара через тот же подвал передала: Галина обзванивает родню по всей области, жалуется на «зажравшуюся, жадную Ленку, которая на родную кровь куска не дала». Версия растёт с каждым звонком — уже будто Лену с порога не пустили.
Лену это заняло ровно на одну строчку. Серёжа — брат Галины, ему и разбираться, на чьей он стороне родни. Его дело.
Аркадий, по слухам, всё так же прикидывает чужие траты «по-божески». Виолетта выложила в мессенджер новые фото — теперь с другой родни, подпись та же: «Отдыхаем у наших».
А Галина уже написала Серёже, что на будущее лето они снова собираются — «к вам, чего по гостиницам». В полной уверенности.
Лена сообщение прочитала. Открыла морозилку, переложила те самые котлеты вглубь, где не мнутся, и закрыла дверцу.
Вышла из поезда до Адлера за водой, а когда вернулась, наглые соседи по плацкарту копались в её вещах