— Ты пришел сюда проситься жить? После всего, что ты устроил?
— Лен, мне действительно некуда идти, — тихо произнес Михаил Иванович, тяжело опираясь на трость. — Оля выставила меня из дома сразу после того, как мне дали вторую группу инвалидности.
Болезнь суставов прогрессирует, работать как раньше я не могу.
Мне тяжело ходить, пенсия копеечная, за комнату платить почти нечем.
Мне стыдно, но…
— А когда ты шантажировал отца с матерью, требуя выкупить твою долю, тебе было стыдно? — подала голос из глубины прихожей престарелая мать. — Ты ведь кричал здесь, на этом самом пороге, что продашь свою четверть квартиры чужим людям, если мы не отдадим тебе деньги наличными!
Отец из-за твоих угроз тогда с инфарктом слег. Забыл?
— Мам, ну прости ты меня! Оля на меня давила, ей деньги были нужны, — попытался оправдаться Михаил Иванович, опуская глаза. — Нам не хватало на строительство…
— На строительство чего? — взвилась сестра. — Дачи для твоей драгоценной тещи?
Ты забрал у родителей последние крохи, заставил меня залезть в огромные долги, чтобы я выкупила твою долю и спасла маму с папой от чужих людей в квартире.
И куда ты дел эти деньги? Вбухал в чужой загородный участок! Отстроил Анне Петровне шикарный двухэтажный дом.
А теперь, когда здоровье пошатнулось и жена указала тебе на дверь, ты пришел обратно к нам?
— Лен, но я ведь ваш сын и брат, — прошептал Михаил Иванович. — Неужели вы оставите меня на улице? Я ведь не чужой человек.
— Для нас ты стал чужим в тот день, когда пригрозил продать часть родительского гнезда цыганам, — твердо сказала мать. — Отец перед кончиной все переоформил на меня, чтобы ты больше не смог ничем нас шантажировать.
Мы с Леной еле выплатили те долги, что ты нам навязал. А твоя Оля сейчас радуется новой даче и катается на машине, которую ты тоже купил и оформил на ее маму.
— Ты ведь даже детей своих настроил против нас тогда, — продолжала сестра. — Говорил им, что мы жадные, не хотим их отцу помочь.
А теперь твои совершеннолетние дети пальцем о палец не ударят, чтобы тебе помочь.
Где твой сын? Где дочь? Почему ты не идешь жить к ним?
— У них своя жизнь, — тихо ответил Михаил Иванович. — Сын снимает жилье с девушкой, дочь учится.
Оля им внушила, что я обуза. Они даже не звонят мне теперь.
— Удивительно прям, — съязвила Елена. — Двадцать лет брака, двое детей, а в итоге ты оказался никому не нужен.
И знаешь почему? Потому что ты всю жизнь жил чужим умом. Оля крутила тобой как хотела.
Сначала заставила обобрать родителей, потом заставила оформить машину на тещу, чтобы в случае чего тебе ничего не досталось.
Ты хоть понимаешь, какой ты д…?
— Я доверял жене, — глухо произнес он. — Я думал, мы вместе навсегда. Я ведь не знал, что заболею.
Моя болезнь костей… врачи говорят, это генетическое. Суставы разрушаются. Я больше физически работать не могу.
Пришлось уйти со старого места…
— Доверял он, — вздохнула мать из коридора. — А родной матери ты, значит, не доверял?
Нас ты готов был по миру пустить ради прихотей своей Оленьки.
Нет, Миша. Жить здесь ты не будешь. У Лены своя семья, у меня здоровье слабое. Мы не обязаны ухаживать за тобой после всего, что ты сделал.
— Мам, хотя бы на время, пока я не найду более дешевое жилье, — взмолился Михаил Иванович. — Я сейчас снимаю комнату пополам с бывшим коллегой, но там условия у.жасные, сырость, суставы еще сильнее болят.
— Ищи другие варианты, — отрезала Елена. — Мы и так сделали для тебя больше, чем ты заслуживаешь.
Мы согласились сделать тебе временную регистрацию на полгода, чтобы ты мог получать свою пенсию по инвалидности и ходить в поликлинику.
Но на этом все. Больше ты от нас ничего не получишь.
Через два часа Михаил Иванович сидел на узкой железной кровати в крошечной комнате.
Сергей, крупный мужчина лет сорока пяти, чистил картошку у небольшого стола.
— Ну что, Иваныч, — спросил он, не оборачиваясь. — Ходил к своим? Пустили?
Михаил Иванович покачал головой, бережно растирая ноющее колено.
— Нет, Серега. Сестра даже на порог не пустила. Мать тоже слушать не хочет. Припомнили мне все: и долю в квартире, и дачу тещи, и машину.
— Да уж, дела, — Сергей покачал головой и бросил картофелину в кастрюлю. — А ты на что рассчитывал? Ты ведь и правда с ними некрасиво поступил тогда.
Родную мать шантажировать продажей доли — это надо было додуматься.
Жена твоя бывшая, конечно, хитрая ба..ба оказалась. Прокрутила схему классическую: деньги из твоей семьи вытянула, все имущество на мамочку свою оформила, а как ты приболел — пин..ка под …
— Я сам виноват, — вздохнул Михаил Иванович. — Оля говорила, что так налоги платить меньше, если машина на пенсионерку оформлена.
И дачу теща обещала на нас переписать со временем. Кто же знал, что она откажется от своих слов?
— Да все знали, кроме тебя! — хмыкнул Сергей. — Ладно, ты ей звонить-то собираешься? Вы ведь имущество делить собирались.
— Собирался. Да только юрист мне сказал, что делить нечего. Машина оформлена на Анну Петровну до нашего развода. Дача — тоже на ее имя, земля приватизирована на нее.
Юридически я там никто. Ни одного чека на стройматериалы у меня не сохранилось, все Оля покупала со своей карты.
— Ну ты даешь, Иваныч, — Сергей удивленно посмотрел на него. — Двадцать лет брака, а ты остался с одним чемоданом и больной спиной.
Позвони ей все-таки. Может, совесть у нее проснется? Хоть какую-то компенсацию выплатит.
Ты же там своими руками этот дом строил, спину там и оставил на этих кирпичах.
Михаил Иванович достал пошарпанный мобильный телефон и набрал номер бывшей жены. После долгих гудков Ольга наконец ответила.
— Да, Миша. Что тебе нужно? Я занята.
— Оля, здравствуй, — тихо произнес он. — Нам нужно поговорить. По поводу дачи и машины.
— Нам не о чем говорить, — отрезала Ольга. — Все вопросы мы решили при разводе.
Суд постановил, что делить нам нечего. Квартира, в которой мы жили, моя добрачная, тебе там ничего не принадлежит.
— Оля, но дача! — голос Михаила Ивановича дрогнул. — Я вложил туда все деньги, которые мне выплатила Лена за мою долю в родительской квартире.
Я сам, своими руками, строил этот дом для твоей матери три года! Каждые выходные там проводил.
Ты ведь обещала, что это будет наш общий загородный дом.
— Мало ли что я обещала, — холодно ответила бывшая жена. — Документы посмотри. Земля принадлежит маме. Дом оформлен на нее.
Ты помогал добровольно, как зять. Никто тебя силой не заставлял.
— А машина? — спросил он. — Мы ведь покупали ее на наши общие семейные сбережения. Почему ты забрала ее себе?
— Машина оформлена на маму, — ровным тоном произнесла Ольга. — Она разрешила мне на ней ездить.
Какие у тебя к ней претензии?
Ты теперь инвалид, водить все равно толком не можешь со своими суставами. Зачем тебе машина?
— Оля, как ты можешь так говорить? Мы прожили вместе двадцать лет, я вырастил твоих детей, отдавал всю зарплату до копейки.
А теперь, когда я заболел и не могу зарабатывать как прежде, ты просто выставила меня на улицу без копейки денег?
— Детей мы вырастили вместе, Миша, — жестко ответила Ольга. — И они, кстати, прекрасно видят, какой ты эго..ист.
Вместо того чтобы помогать им вставать на ноги, ты теперь требуешь от нас какие-то деньги.
Тебе дали инвалидность, получай свою пенсию и живи спокойно. К маме своей иди!
— Она меня не принимает после того, что я сделал ради тебя! Я из-за тебя потерял семью, потерял здоровье, а теперь остался бом..жем!
— Это твои проблемы, Миша. Нужно было думать головой, а не перекладывать ответственность на других. Больше мне не звони.
В трубке раздались короткие гудки.
Через час Михаил Иванович стоял у знакомого подъезда панельного дома. Вышла сестра, в руках она держала небольшой пластиковый файл с бумагами.
Она не стала подходить близко, остановилась в нескольких шагах.
— Вот твоя временная регистрация, — сухо сказала она. — Ровно на шесть месяцев.
Больше продлевать не будем, и не проси. Мама очень волнуется, у нее давление скачет каждый раз, когда имя твое слышит.
Михаил Иванович дрожащими руками взял бумаги.
— Спасибо, Лен. А мама… как она?
— Нормально мама, насколько это возможно в ее возрасте, — ответила сестра, пряча руки в карманы пальто. — По крайней мере, теперь она спокойна, что ее никто не выселит из собственной квартиры.
— Лена, неужели совсем ничего нельзя исправить? — с надеждой спросил он, глядя на сестру. — Я ведь действительно все понял.
Оля меня использовала. Я остался ни с чем. Снимаю угол с рабочим, денег едва хватает на лекарства и еду.
— Исправить? — Елена грустно улыбнулась. — Миша, тебе почти пятьдесят лет. Ты разрушил все своими руками.
Ты предал родителей, которые тебя вырастили, ради женщины, которая выбросила тебя как ненужный хлам при первых признаках болезни.
Ты сам выбрал свой путь.
— Но я ведь не знал…
— Все все знали, Миша! Мы с отцом тебе сто раз говорили: не оформляй ничего на тещу, думай о будущем.
А ты нас слушать не хотел, кричал, что мы тебе завидуем.
Ну и где теперь твоя дача? Где твоя машина?
Михаил Иванович промолчал, опустив голову. Возразить было нечего.
— Ладно, мне пора, — сказала Елена, поворачиваясь к двери подъезда. — У меня дела.
Постарайся за эти полгода найти какое-то постоянное решение с жильем. Больше мы тебе ничем помочь не сможем.
— Лен, подожди, — тихо окликнул ее он. — А дети… вы с ними общаетесь?
Сестра остановилась, но не повернулась к нему лицом.
— Твоя дочь звонила маме на прошлой неделе, просила денег на новый телефон. О тебе она даже не спросила.
Оля воспитала их под стать себе. Так что не жди от них сочувствия.
Прощай, Миша.
Михаил Иванович стоял у подъезда еще несколько минут, потом медленно развернулся и, прихрамывая, побрел в сторону автобусной остановки.
В течение следующих нескольких месяцев здоровье Михаила Ивановича ухудшилось.
Его временная регистрация истекла, а сестра и мать наотрез отказались продлевать ее, оборвав с ним любые контакты.
Мужчина лишился крыши над головой и пополнив ряды бездомных, в то время как его бывшая жена Ольга с детьми проводила каждые выходные на просторной загородной даче, выстроенной на его деньги.
Попробуй ещё слово скажи — на улицу вылетишь! — крикнула Тамара. — Тогда ты со мной — за компанию, — хмыкнул зять