— Тань, ты меня позоришь.
Татьяна поставила сумку на тумбу в прихожей, не разуваясь.
— Я уже от друзей слышал — ты на работе всем говоришь, что я владелец СТО. Хватит врать. Либо принимаешь меня как есть, либо я съезжаю к матери, — Виктор стоял в дверях кухни, в руке — банка энергетика, той самой, по акции, три штуки за сто.
— Кто из друзей? — спросила она.
— Какая разница кто. Серёга. На дне рождения у Лёхи. Стоит, понимаешь, твоя сослуживица, и при всех: «А Витя у нас, оказывается, бизнесмен, своё дело держит». Я чуть в землю не провалился.
Татьяна сняла одну туфлю. Поставила ровно у стены.
— И ты, конечно, сразу решил, что это я наплела.
— А кто ещё-то? Ты ж у нас главный экономист, тебе перед банкирами своими стыдно, что муж в робе гайки крутит! — он повысил голос, шагнул на кухню, грохнул банкой по столешнице. — Я двадцать лет на яме. Меня там уважают. А тебе подавай вывеску.
Она сняла вторую туфлю.
Корпоратив был так себе. Душный зал, тёплое шампанское, начальник управления Гладышев третий раз пересказывал, как поднимал филиал в девяносто восьмом. Татьяна ушла, как только подали десерт. А оказалось — зря ушла. Дома её ждал собственный десерт.
— Витя, я никому ничего не говорила про твоё СТО.
— Ага, конечно. Само придумалось.
— Девочки из кредитного спросили, кем работает муж. Я сказала — автослесарь. Высшей категории. На «Тойота-центре». Это они потом сами надумали, что раз руки золотые — значит, своё дело. Я не поправляла. Это вся моя вина.
— Не поправляла! — он сел на табурет, расставил локти. — Стыдно поправить было, да? Стыдно сказать: нет, девочки, мой Витя не хозяин, мой Витя — наёмный?
Виктор взял телефон, провёл пальцем по экрану. Лента понеслась вверх. На корпоратив он идти отказался — сказал, неохота слушать, как «банковские снобы» меряются машинами. А мерялись там, между прочим, кто чьего ребёнка в какой садик пристроил. Никто его машинами не попрекал. Попрекать начал он — сам, дома, на своей же кухне.
— То есть проблема не в том, что я вру, — медленно сказала Татьяна. — Проблема в том, что я тебя не поправила перед чужими людьми. Я правильно поняла?
— Да хватит из меня дурака делать! — он не отрывался от экрана. — Я тебе по-человечески говорю: или ты меня принимаешь, или я к матери. В Тимашёвск. Там хоть никто не строит из себя.
— К матери, — повторила она.
— К матери! — Виктор наконец поднял глаза. — Думаешь, не уеду? Думаешь, я тут за квартиру держусь? Да эта квартира мне поперёк горла стоит! Всё в ней твоё, всё на твою зарплату, ты мне это каждый раз в лицо суёшь!
Она ничего ему в лицо не совала. Квартиру в новом комплексе на Тургенева они брали в ипотеку четыре года назад. Первый взнос — два с лишним миллиона — это её, добрачные, от проданной бабушкиной однушки в Армавире. Платёж тянула в основном она: её сто восемьдесят против его семидесяти. Виктор клал свою долю исправно, она не спорила. Но «всё твоё» он повторял каждый раз, когда хотел закрыть разговор. Удобная фраза. Бьёт и в жалость, и в вину одновременно.
— Знаешь, чего мне в тебе не хватает? — он отложил телефон. — Уважения. Ты живёшь со мной, как с прислугой. Деньги твои, квартира твоя, решения твои. А я кто? Я приложение к холодильнику.
— Витя.
— Что — Витя? Тридцать раз уже Витя! Поздно, наверное, было что-то менять, когда замуж выходила за слесаря. Думала, выбьюсь в зампреды — мужа поапгрейжу?
Татьяна положила руку на спинку стула. Не села. Просто положила.
— Поапгрейжу, — сказала она.
— Ну а как? Вон, девки твои банкирские за докторов да за директоров повыходили. А ты — за работягу. Стыдоба, конечно.
В сумке, в боковом кармане на молнии, лежали два листа. Утром она забрала их в один день. Сначала — из лаборатории на Красной, конверт с результатом. Потом, в обед, — распечатку письма из московского офиса, оффер на должность заместителя председателя правления, с переездом за счёт банка, со служебной квартирой на первое время. Шесть недель и новая жизнь — в одной сумке. Виктор не знал ни про одно, ни про другое.
— А может, ты и права, — он откинулся к стене, скрестил руки. — Может, я и вправду должен своё дело открыть, чтоб тебе не стыдно было. Только на что? У тебя ж всё под замком. Дай мне, что ли, на СТО, хотя бы на бокс первый взнос — будет тебе муж-предприниматель.
Вот оно. Сначала «ты меня позоришь», а через десять минут — «дай денег на бокс». Обида быстро переобувается в смету.
— Так позорю или дать тебе на бокс? — спросила Татьяна. — Ты определись.
— Не съезжай с темы! Я про уважение говорю!
Она открыла сумку. Достала два листа. Положила на стол — один поверх другого, ровно, без слов. Тест сверху.
— Это что? — Виктор скосил глаза, не притрагиваясь.
— Прочитай.
Он взял верхний лист. Долго смотрел. Перечитал. Губы шевельнулись беззвучно — раз, другой.
— Тань… ты… — он опустился. Не на табурет. На пол, прямо в прихожей, у тумбы с её туфлями, как будто ноги сложились сами. — Шесть недель?
— Шесть.
— Тань. Прости. — Он смотрел на лист снизу вверх. — Прости, я не знал, я бы…
Татьяна не ответила. Второй лист так и лежал на столе. Виктор до него не дотянулся — он сидел на полу и держал первый обеими руками, и больше ничего не происходило.
Был мужчина на полу, который про второго ребёнка узнал на десять минут позже, чем поставил жене ультиматум.
— Я к матери не поеду, — сказал он. — Я не всерьёз.
— Угу.
— Тань, ну посмотри на меня.
Она смотрела. Ровно, как на сводный отчёт, в котором не сходится одна строчка и уже понятно, какая.
В прихожую он перебрался, видимо, чтоб не вставать. Так и сидел весь вечер где-то рядом со стеной — то на полу, то на пуфике, то выходил на лоджию «подышать» и стоял там, пока она грела ужин на одного. Мужчина, который десять минут назад собирался хлопнуть дверью и уехать в Тимашёвск, теперь не мог решить, в какой комнате ему находиться.
Второй лист, про Москву, Татьяна со стола убрала сама. Сложила вдвое, спрятала обратно в сумку. Виктору про оффер она в тот вечер так и не сказала. Не из жалости. Просто незачем было.
Через две недели позвонила мама.
— Тань, ты сидишь? — мама всегда так начинала, даже когда новость была пустяковая. — Мне Галина Фёдоровна сказала, ну, которая с твоей свекровью по огороду рядом. Витя-то у матери, в Тимашёвске. Совсем переехал, с сумками.
— Я знаю, мам.
— А ещё, — мама понизила голос, — он, говорят, бумагу какую-то подписал. Что согласен, если ты в Москву с дитём уедешь. Галина своими ушами слышала, как свекровь твоя голосила: «На кого ж ты, Витенька, дитё родное отдаёшь!»
Витенька. Свекровь иначе сына и не звала.
Бумагу Виктор прислал курьером — согласие на переезд, если она уедет с ребёнком в Москву. Подписал сам, она не просила. Видимо, в Тимашёвске, под причитания, ему так было спокойнее: подписал — и больше не его забота.
На СТО, сказала всё та же Галина Фёдоровна через маму, Виктор взял отпуск «по семейным» и пока не вышел. А Серёга, тот самый, что разнёс на дне рождения новость про «бизнесмена», заходил один раз, потоптался у подъезда, спросил у консьержки, дома ли Татьяна Сергеевна. Та сказала — на работе. Больше не заходил.
Оффер Татьяна приняла на следующий день после маминого звонка. Написала в Москву одно слово — «согласна».
Вечером она достала чемодан. Свои блузки сложила стопкой — белая, голубая, та, в которой ходила на собеседование по видео. Уложила ровно, проложила между ними бумагу, чтоб не мялись.
Его рубашки остались висеть на вешалке. Все до одной.
— Я от тебя ухожу, у меня родился ребёнок — Заявил муж бездетной жене