— Ты же не на работу, мам. Тебе всё равно делать нечего. Посиди с детьми.
Вера Петровна стояла на пороге дачной веранды с уже надетой кофтой и сумкой через плечо. До электрички оставалось сорок минут.
— У меня в час приём у Семёна Андреевича.
— Перенесёшь. Это же просто массаж спины, не операция.
Дочь сказала это, не отрываясь от телефона. Двое внуков — Мирончик пяти лет и Сёма семи — носились по участку с водяными пистолетами.
— Это не массаж, Лена. Это невролог.
— Ну позвонишь, перенесут. Они ж не за неделю записывают.
Вера Петровна сняла сумку с плеча. Повесила на крючок. Так было проще, чем объяснять, что к Семёну Андреевичу записываются как раз за месяц.
Она расстегнула кофту.
Так начиналось третье лето подряд.
Первое лето было счастьем. Лена тогда сказала по телефону: «Мам, посиди с пацанами часик, я к парикмахеру». Вера Петровна примчалась с двумя сумками гостинцев. Часик растянулся до вечера, вечер — до выходных, выходные — до «ну ты же всё равно у нас, оставайся на недельку».
К третьему лету у неё на даче дочери стояла своя кровать, своя зубная щётка и режим, который называется «мы позвоним».
— Бабушка, Сёма меня обливает! — заорал Мирончик.
— Сёма, не обливай брата.
— А он первый начал!
Вера Петровна пошла к холодильнику. Достала фарш. Котлеты надо было поставить до того, как приедет зять Олег — он не ел магазинное.
Лена прошла мимо в купальнике, с полотенцем.
— Я на речку с Аней. Ты тут сама, да? Обед в два, Олег с работы в три, ему отдельно подогреешь, он горячее любит.
— А приём…
— Мам. Ну ты серьёзно? — Лена наконец подняла глаза. — Из-за спины своей детей бросишь? Они тебя ждали всю зиму. Ты же их любишь.
Вот это «ты же их любишь» Вера Петровна слышала теперь по три раза в день. Здесь так платили за всё — этими тремя словами.
— Люблю, — сказала она.
— Ну вот. — Лена накинула полотенце на плечо. — Котлеты пожирнее сделай, Олег худой стал.
И ушла.
Калитка стукнула. Статус «на связи» у дочери до вечера можно было не искать.
Вера Петровна крутила фарш. За окном Сёма всё-таки облил Мирончика, начался рёв, она вышла, разняла, вытерла, переодела, вернулась к фаршу. Фарш за это время согрелся. Она поставила его обратно в холодильник.
Телефон звякнул. Сообщение от Семёна Андреевича, того самого невролога: «Вера Петровна, вы сегодня будете? Талон держу». Она набрала: «Не смогу, простите». Стёрла. Набрала: «Перенесите, пожалуйста». Отправила.
Третий перенос за лето.
В прошлый раз Лена «забыла» предупредить, что уезжает с Олегом в город на сутки, и Вера Петровна узнала об этом, когда они уже сели в машину. Тогда сорвалась поездка в санаторий — путёвку, между прочим, Вера Петровна купила за свои сорок две тысячи, и деньги сгорели.
— Ба, есть хочу! — Мирончик повис на её фартуке.
— Сейчас, рыбка. Котлеты жарю.
— Я котлеты не люблю! Хочу как вчера!
Вчера были блинчики. На блинчики ушло утро.
Она разбила яйца в миску.
К двум часам стол был накрыт: котлеты, пюре, салат, нарезка отдельно для худого Олега. Дети поели и убежали. Лена с речки не вернулась — прислала голосовое: «Мы с Аней ещё посидим, ты убери со стола, я наелась там».
В три приехал Олег.
Зять Веры Петровны был мужчина крупный, неторопливый, с привычкой садиться за стол, не помыв рук, и спрашивать «а что, супа нет?» тоном следователя.
— А что, супа нет?
— Есть котлеты с пюре. Лена сказала, ты горячее любишь.
— Котлеты — это не обед. — Олег сел, развернул салфетку. — Обед — это первое. Тёщ для чего держат, а?
Он засмеялся. Сам своей шутке.
Вера Петровна поставила перед ним тарелку.
— Завтра сварю.
— Да я ж не в претензии. — Олег подцепил котлету. — Просто ты ж целый день дома, тебе несложно. Лена работает, я работаю. А ты на пенсии, у тебя времени вагон.
Целый день дома. Вера Петровна посмотрела на свои руки — с утра в работе, с шести.
— Вагон, — сказала она.
— О, видишь, понимаешь. — Олег жевал. — Слушай, тут такое дело. Лена в августе хочет с девчонками в Сочи на неделю. Ты ж с пацанами побудешь? Чего им в городе париться, тут воздух.
Вера Петровна стояла с полотенцем в руках.
— В августе я хотела к сестре в Воронеж. Я ей обещала, она болеет.
— Ну сестра подождёт. — Олег пожал плечами. — Сестра — это сестра, а внуки — это внуки. Святое же.
Святое.
— Подождёт, — повторила Вера Петровна.
Она ушла мыть посуду. Под воду думалось хорошо. У сестры Тамары — диабет, и «подождёт» она может ровно до того, как перестанет ждать совсем. А ещё она думала о Григории.
Григорий был сосед через два участка, вдовец, на десять лет её моложе — пятьдесят восемь против её шестидесяти восьми. Он чинил ей в мае калитку, потом приносил клубнику, потом стал просто заходить. Звал в выходные на рыбалку, на тихий пруд за лесом. Три раза звал. Три раза она не смогла — «Лена попросила посидеть».
В последний раз Григорий сказал: «Вера, а у вас вообще выходной бывает?» И она не нашлась, что ответить.
Вечером вернулась Лена. Загорелая, довольная, с пакетом от подруги.
— Ой, как вкусно пахнет! Мам, ты убрала? Олег поел?
— Поел.
— Он не ворчал, что супа нет? — Лена засмеялась. — Он любит поныть.
— Не ворчал.
— Ну и славно. — Лена плюхнулась на стул. — Слушай, я тут подумала. Может, ты вообще на всё лето у нас поживёшь? А то мотаешься туда-сюда, электрички эти. А так и тебе спокойнее, и нам.
— У меня квартира, Лена. Цветы, почта. Соседку просить не наездишься.
— Ну квартира никуда не денется. — Лена махнула рукой. — Тебе ж там одной скучно. Тут хоть при деле, при детях. Кому ты там в городе нужна одна?
Это была вторая волна. Тише первой, но била глубже.
Вера Петровна поставила чайник. Спина под лопаткой тянула — та самая, к которой она сегодня не попала.
— Я подумаю.
— Чего тут думать-то. — Лена уже листала телефон. — А, да. Мам. Ты Григорию своему скажи, чтоб не ходил. Мироша спросил, кто это дядя, неудобно. Ты ж не девочка, и он тебе кто? Сосед. Несолидно.
Вот тут Веру Петровну достало.
Не Сочи. Не «кому ты нужна». А вот это — про Григория, про «несолидно», сказанное между делом, не отрываясь от экрана, как про погоду.
Она поставила чашку на стол. Чуть громче, чем хотела.
— Он мне кто, я как-нибудь сама разберусь.
Лена подняла брови.
— Ой, всё, всё. Я ж за тебя переживаю. Тебя обсмеют.
— Разберусь, — повторила Вера Петровна ровно.
И больше ничего не сказала. Налила себе чаю. Спина тянула.
Ночью она не спала. Лежала на своей дачной кровати, слушала, как за стенкой бубнит телевизор у дочери, и считала. Не обиды — деньги и дни.
Сгоревшая путёвка — сорок две тысячи. Три переноса к неврологу за лето. Воронеж, который «подождёт». Рыбалка, на которую она так и не съездила. И впереди — август, Сочи, и «поживи на всё лето».
А ещё она считала так: ей шестьдесят восемь. Не девяносто. Ещё тот возраст, когда сосед чинит тебе калитку и зовёт на пруд. Но если просидеть на этой даче ещё три лета такими темпами, то поздно будет звать куда бы то ни было.
Утром она встала в шесть, как обычно. Но не пошла к холодильнику.
Она достала из-под кровати свою сумку. Сложила кофту, две блузки, тапки, зарядку, таблетки. Зубную щётку. Сняла с верёвки своё полотенце.
Лена вышла на кухню в халате, заспанная.
— Ты чего с сумкой?
— Домой еду.
— В смысле — домой? — Лена замерла с чайником. — А дети?
— Дети с тобой. Ты их мать.
— Мам, ты чего? — Лена поставила чайник. — У меня в десять маникюр записан, на месяц вперёд! Ты же обещала посидеть!
— Я не обещала.
— Ну как не обещала, ты тут живёшь, тут само собой! — Голос Лены пошёл вверх. — Ты что, из-за вчерашнего? Из-за соседа своего? Я ж пошутила!
Вера Петровна застёгивала сумку.
— Не из-за соседа.
— А из-за чего тогда? Я тебе что плохого сделала? Я тебя кормлю, ты у нас на всём готовом живёшь!
Вот оно. Дочь смотрела на неё круглыми глазами.
— На всём готовом, — повторила Вера Петровна. И впервые за три лета не сняла кофту обратно.
— Мама! — Лена повысила голос так, что в комнате зашевелились дети. — Ты сейчас уедешь — и не вздумай потом просить внуков! Не хочешь сидеть — не увидишь! Я Сёму с Мирошей к тебе на каникулы не пущу, так и знай!
Вот он, последний козырь. Доступ к внукам — за билет в один конец.
Вера Петровна остановилась у двери. Посмотрела на дочь.
— Лена. Я их бабушка. Я не нанималась.
— Да ты!.. — Лена задохнулась.
В дверях кухни появился Олег, в трусах и майке, помятый.
— Чего орёте в такую рань? — Он почесал живот. — Тёщ, ты куда собралась? А завтрак?
И вот это «а завтрак?» — в шесть утра, при чемодане, при кричащей дочери — было настолько в его духе, что Вера Петровна почти улыбнулась.
— Завтрак в холодильнике. Котлеты вчерашние. Разогреешь сам.
— В смысле — сам? — Олег нахмурился, будто она сказала что-то неприличное.
— В прямом, Олег. Ручка у микроволновки справа.
Она вышла на веранду. Сёма с Мирончиком, заспанные, стояли в дверях детской.
— Ба, ты куда?
Вот тут у неё дрогнуло. Один раз. Она присела, обняла обоих, поцеловала макушки.
— Бабушка домой поедет, рыбки. Я вам позвоню. Слушайтесь маму.
— А блинчики?
— В выходные. Если приедете.
Она встала. Спина тянула, но сумка была не тяжёлой — она всегда возила мало.
Лена стояла в дверях, скрестив руки.
— Уедешь — пеняй на себя. Я тебе звонить не буду.
— Хорошо, — сказала Вера Петровна.
И пошла к калитке.
Калитку, ту самую, что чинил Григорий, она прикрыла за собой тихо. Не хлопнула.
До электрички было сорок минут. Она шла мимо участка Григория — он как раз поливал огурцы из шланга, в линялой футболке.
— Вера Петровна! Доброе утро. С сумкой куда?
— Домой, Гриша. А в субботу… вы на пруд звали?
Григорий перекрыл шланг.
— Звал. И зову.
— Тогда я свободна, — сказала Вера Петровна. — Впервые за три лета.
Он засмеялся и сказал, что заедет за ней на машине.
В электричке она села к окну, поставила сумку на колени. Достала телефон. Написала неврологу: «Семён Андреевич, запишите меня на ближайшее. Теперь точно приду». Потом написала сестре Тамаре: «Тома, в августе жди. Билеты беру сегодня».
Отправила оба. И телефон убрала в карман.
Дочь позвонила через два дня. Вера Петровна как раз сидела на лавочке у подъезда, лущила горох в миску.
— Мам, ну ты как? — Голос у Лены был не виноватый, а деловой. — Слушай, Мироша заболел, температурит, а у меня работа горит. Ты не приедешь?
— Вызови врача, Лена. И сама посиди, ты же мать.
— Мам, ну ты обиделась, что ли? Я ж не всерьёз про внуков говорила.
— Я не обиделась. Просто я теперь занята.
— Чем это ты занята? — фыркнула Лена. — Горохом своим?
— И горохом тоже.
Лена ещё что-то говорила про неблагодарность, про то, что «вырастила кукушку», про то, что «Олег, между прочим, тебя как родную». Вера Петровна слушала вполуха.
— Ты, главное, не пропадай, — закончила Лена.
— Не пропаду. Ты звони.
В трубке пошли гудки. Вера Петровна посмотрела на экран: дочь сбросила первой.
Через неделю позвонил Олег — впервые в жизни сам.
— Тёщ, слушай, тут такое дело. — Голос был непривычно вежливый. — Лена с пацанами замоталась, готовить некогда, я с работы — голодный. Может, заскочишь, сваришь борща кастрюльку? Я заберу.
— Не заскочу, Олег. Я в субботу на рыбалку.
— Куда? — не понял Олег.
— На пруд. С Григорием.
В трубке стало тихо. Кажется, зять впервые осознал, что у тёщи, оказывается, бывает суббота.
Про Сочи Лена в августе так и не поехала — не нашла, с кем оставить детей. Вера Петровна узнала об этом от Тамары, в Воронеже: сёстры за неделю наговорились на год вперёд. Внуков с тех пор Вера Петровна видит реже — раз в месяц, по выходным, когда Лена сама привозит их и сама же забирает. Блинчики печёт. Но к шести утра больше не встаёт ни для кого.
В субботу заехал Григорий. Вера Петровна взяла термос, две кружки и сложенный плащ — на пруду к вечеру сыро.
Сумку с удочками поставила в багажник сама.
Сынок, а она в твою квартиру меня пустит? — тихо спросила свекровь