Вера потом и сама не могла объяснить, зачем тогда взяла второй стакан компота — руки сами потянулись, лишь бы чем-то заняться.
— Верочка, ну что ты как неродная, садись, садись, золотая моя!
Лидия Петровна обняла её за плечи, прижала к душной груди в шёлковой блузке и при всех — при обеих семьях, при официантке с подносом — расцеловала в обе щеки.
— Это ж невестушка наша, кровиночка. Я её как дочь люблю.
Семья мужа за длинным столом умилённо закивала. Сватья сияла. За окном веранды плавилась в июльском мареве Анапа, на скатерти потели графины с компотом.
Вера улыбнулась и села. Через минуту Лидия Петровна наклонилась к её уху. Голос сменился, будто переключили радио.
— Салфетки разложи. Не сиди клушей. Гости же.
Шёл шестой день отпуска.
Они сняли два дома рядом, у самого моря, — Верина семья и семья мужа, Олега. Идея была общая: отдохнуть вместе, породниться поплотнее, дети, шашлык, всё как у людей. Платили поровну. Вера это помнила хорошо — сама переводила свою половину за оба дома на карту Лидии Петровны в мае, по её же письменной просьбе. «Верунь, скинь на меня, я хозяйке сразу всё отдам, так надёжнее». Скинула. Сто двадцать тысяч за две недели, её доля.
— Лидочка, ты прямо как мать ей, — растрогалась мама Веры, Галина Сергеевна, сидевшая напротив. — Повезло Верусе.
— А то! — Лидия Петровна прижала руку с кольцами к сердцу. — Я ж от души.
И тут же, вполоборота, тихо, одной Вере:
— Рыбу не бери, тебе хватит. И так в купальник не влезаешь.
Вера положила вилку. Подержала паузу.
— Не влезаю, — повторила она ровно.
— Что?
— Ничего. Ясно.
Лидия Петровна уже отвернулась к гостям, лучилась.
Так это и работало. Один голос на публику: мёд, «доченька», объятия. Другой — в ухо, под скатертью, в коридоре, на кухне: команды, шпильки, придирки. И никто их не слышал. Олег не слышал. Олег вообще предпочитал не слышать — с детства.
— Олежек, солнце, принеси маме воды, — пела Лидия Петровна на людях.
И через паузу, Вере на ухо:
— А ты что расселась? Тарелки кто убирать будет?
Вера убирала тарелки.
Первые дни она молчала. Не потому, что боялась, — просто не верила, что человек может так быстро переключаться. Утром на пляже Лидия Петровна при всех мазала Вере спину кремом, ворковала «загоришь, красавица моя», а через минуту, наклоняясь за полотенцем, цедила: «ноги прибери, развалилась, мужики смотрят, стыдно за тебя».
Олег лежал рядом на лежаке, в наушниках.
На третий день приехала Жанна — золовка, сестра Олега. Молодая, громкая, с маникюром в стразах и привычкой открывать в чужом холодильнике всё подряд. Вошла, оглядела Верины вещи на полке в общей ванной и сдвинула их в угол.
— Я тут разложусь, ага? Ты ж не против, ты ж у нас покладистая.
И улыбнулась — точь-в-точь маминой улыбкой, на публику.
Теперь их стало двое.
— Вер, ну ты же не ешь после шести, да? — Жанна за ужином отодвинула от Веры тарелку с пловом, громко, чтоб слышали. — Я о тебе забочусь. Мам, я правильно?
— Правильно, доченька, — пропела Лидия Петровна. И Вере на ухо, ласково: — Учись, пока есть у кого.
Галина Сергеевна нахмурилась было — что-то царапнуло. Но Лидия Петровна тут же накрыла её руку своей, в кольцах:
— Галя, а попробуй мою наливку! Сама делала, для родных же.
И момент растаял.
Вера сидела и думала. Думала ровно, без слёз, — это у неё с работы, она аналитик, привыкла раскладывать схему на части и смотреть, на чём всё держится. Схема Лидии Петровны держалась на одном: на том, что второй голос никто не слышит. Что между сахарным «доченькой» и шипящим «куда полезла» нет свидетелей. Маска работала, пока два голоса не звучали в одной комнате разом.
Вечером четвёртого дня сватья превзошла себя.
Накрывали большой стол — повод был: тридцать лет свадьбы Олеговых родителей. Собрались все. Лидия Петровна царила. Командовала Верой по кругу, тихо, методично: подай, нарежь, переставь, не так поставила, не туда села.
— Салат сюда. Нет, не сюда. Ты глухая? — это в ухо.
И тут же, в полный голос, лучась:
— Верочка у нас рукодельница! Всё сама, всё успевает! Я не нарадуюсь.
Жанна закатывала глаза, но при матери поддакивала:
— Вер прям золото. Мам, ей бы ещё похудеть чутка, и цены б не было, да? Я любя.
— Любя, доченька, любя, — кивала Лидия Петровна.
И Вере, наклонившись, тихо:
— Слышала? Дочь дело говорит. Ешь ты много для своих лет. Поздно уже фигуру наживать, не девочка.
Вот тут Веру достало. По-настоящему. Не «поздно фигуру» — другое. «Не девочка». Они с Олегом четыре года не могли завести ребёнка, и Лидия Петровна это знала, отлично знала. «Поздно», «не девочка» — прицельный выстрел в одну точку, которую она нащупала ещё на свадьбе.
Вера на секунду застыла. Положила половник. Рука осталась лежать на скатерти.
Одна секунда. Галина Сергеевна посмотрела на дочь через стол — паузу она заметила.
Вера выдохнула. И в эту самую секунду что-то у неё внутри встало на место. Она поняла, как.
Не папка. Не скандал. Не «а вот вы вчера сказали». Она просто начнёт отвечать на тихий голос — вслух. Тем же сахарным тоном. При всех.
— Спасибо, Лидия Петровна, — сказала Вера громко, ясно, улыбаясь точно как сватья. — Вы так заботитесь. Только что шепнули мне, что я много ем для своих лет и поздно фигуру наживать. Так трогательно, что вы прямо за столом, при всех. По-родственному.
Стало тихо.
Не сразу — секунду стол ещё гудел, потом смолк, будто звук убавили. Лидия Петровна держала улыбку, но улыбка поехала.
— Я… что ты, Верочка, я не говорила…
— Говорили, — мягко, тепло. — Минуту назад. Мне на ухо. Я просто вслух повторяю, чтоб все слышали, какая вы внимательная. Вы ж от души.
Жанна хихикнула было — решила, что это игра. Зря.
— А вы, Жанночка, — повернулась к ней Вера с той же улыбкой, — про похудеть тоже «любя». Я запомнила. И как мои вещи в угол сдвинули — тоже любя, да? Покладистая ж я.
Жанна осеклась.
— Верунь, ты чего, — Лидия Петровна попыталась рассмеяться, потянулась накрыть её руку своей кольцастой ладонью. — Это шутки семейные, все ж свои.
— Свои, — кивнула Вера. И руку не убрала, и накрыть не дала — просто отодвинула компот, освобождая место между ними. — Тогда повторю ещё, при своих. Сегодня на пляже вы сказали, что вам за меня стыдно перед мужиками. Утром — что я клуша. Вчера — тарелки, мол, убери. Я всё слышу, Лидия Петровна. Я не глухая.
Галина Сергеевна медленно поставила бокал. Лицо у неё менялось.
— Лида, — сказала она тихо. — Это правда? Ты так с моей дочерью? Весь отпуск?
И вот тут случилось то, чего сватья не пережила. Её обаяние всегда работало через одного зрителя — она дозировала мёд и яд по разным адресам. А теперь оба голоса звучали в одной комнате, и переключиться было некуда. Все смотрели.
Голос Лидии Петровны стал не сахарным. Стал злым. На одну фразу маска слетела совсем:
— А что я такого сказала?! Правду! Ходит, разъелась, ребёнка родить не может, и ещё рот разевает!
Стол замер.
Галина Сергеевна встала.
Жанна смотрела на мать так, будто впервые её увидела. Потом тихо отодвинула свою рюмку на середину стола — подальше от материнской руки. Маленькое движение. Но его заметили все.
— Мам, — сказала Жанна негромко. — Ну ты чего. Зачем про детей-то.
Олег наконец снял наушники. С опозданием на весь отпуск. Открыл рот. Закрыл.
— Олег, — Вера повернулась к мужу. Спокойно. — Ты слышал. Хоть сейчас.
Олег посмотрел на мать. На жену. На тёщу, которая стояла.
— Мам, ну… может, и правда того, перебор…
Полфразы. Всё, на что его хватило.
Лидия Петровна оглядела стол. Искала, на кого опереться, кому послать мёд. И не нашла ни одного лица, которое бы его вернуло.
Она села. Не доиграв роль, не дойдя до своего сахарного финала, — просто села обратно на стул и замолчала первой за всем столом.
Тридцатилетие свадьбы доедали в тишине.
Вера встала, собрала свою тарелку и тарелку матери. Понесла на кухню — но уже потому, что сама так решила.
Утром Верина семья уехала на день раньше срока. Вещи собрали быстро.
Лидия Петровна вышла на крыльцо, попробовала ещё раз — по привычке, на публику, для соседей по улице:
— Ну что вы, родные, обиделись на старуху? Я ж любя.
— Любя, — сказала Галина Сергеевна, не оборачиваясь, и закрыла багажник.
Дальше про сватью Вера узнавала через мать. Канал был простой: Галина Сергеевна и сватьина соседка по даче, тётя Рая, дружили ещё со школы.
К концу лета у Лидии Петровны всё посыпалось — не деньгами, людьми. История разошлась по родне: как при двух семьях вылезло, что «душенька-доченька» весь отпуск шипела на невестку про бесплодие. Жанна съехалась было с матерью обратно, поссорилась через неделю и сняла себе комнату — не выдержала второго голоса теперь уже в свой адрес. На юбилей к самой Лидии Петровне в августе пришли двое: тётя Рая да её муж. Стол был накрыт на двадцать.
Олег звонил Вере. Один раз. Не извиниться — у него и быт без неё осыпался, и мать съела поедом, и Жанна не разговаривала. Хотел, чтоб Вера «приехала, поговорили по-человечески, мама всё осознала».
— Осознала, — повторила Вера. — Хорошо.
И положила трубку.
Развод оформляли в сентябре. Сто двадцать тысяч за анапские дома Лидия Петровна так и не вернула — Вера и не просила. Скриншот той майской просьбы «скинь на меня, так надёжнее» сохранила. На всякий.
Письмо от юриста распечатала, прочитала дважды и убрала в папку. Папку — в верхний ящик стола. Ящик задвинула до конца.
(Не)достойные наследники