Виталий стоял посреди нашей спальни с рулеткой.
Он протянул её от окна до двери, прижал конец носком тапка и прищурился. Я держала в руках пустую коробку из-под торта – только вернулась с доставки, пальцы ещё пахли ванилью.
– Два сорок, – сказал он. – Влезет.
– Что влезет?
– Шкаф. Мамин, трёхстворчатый.
Рулетка щёлкнула и втянулась в корпус. В коридоре мяукнул Тишка и пошёл тереться о его ногу.
– Мама приезжает в четверг, автобусом. В шесть сорок. Я встречу.
Я поставила коробку на комод.
– В четверг – это послезавтра.
– Ну да. Чего тянуть.
Он сел на край кровати, на мою сторону, и стал стягивать носок. Спокойно, будто речь шла о доставке дивана, а не о живом человеке.
– Спать она будет здесь, – сказал он. – Окно на юг, не дует. У неё спина.
– А мы?
– В зале. Диван раскладывается, ты сама его выбирала.
Я смотрела на его затылок.
– Виталь. Ты мне это сообщаешь или спрашиваешь?
– Алл, ну что тут спрашивать. Мать одна осталась. Я сын.
В прихожей хлопнула дверь, и мимо спальни прошла Ксюша с рюкзаком на одном плече.
– Кто приезжает? – спросила она, не останавливаясь.
– Бабушка Зоя. Насовсем, – ответил ей отец.
Дочь вернулась и встала в дверях.
– В смысле насовсем?
– В прямом. Иди уроки делай.
Ксюша посмотрела на меня. Я не сказала ничего, и она ушла к себе.
Виталий кинул носок в корзину и промахнулся.
– Знаешь, сколько я решила в этом доме за восемнадцать лет? – спросила я. – Три вещи. Цвет плитки в ванной, кличку коту и куда ставить ёлку.
– Начина-ается, – протянул он и пошёл в душ.
Я разобрала сумку на кухне: подложки, шпатель, остатки глазури в контейнере. В пятницу надо было сдать пятнадцать капкейков в офис, а на воскресенье у меня стоял юбилей – муссовый торт с зеркальной глазурью, такие впопыхах не собирают. Кот сидел на подоконнике и следил за руками.
Ужинали в восемь, втроём. Виталий положил телефон рядом с тарелкой и включил громкую связь.
– Мам, я в четверг встречаю. Автобус в шесть сорок?
– В шесть сорок, сынок, – сказала трубка голосом Зои Тимофеевны. – Я почти собрала. Шкаф-то войдёт?
– Войдёт, я померил. Спальню мы вам освободим, там окно на юг.
Ксюша перестала жевать.
– А Алла что говорит? – спросила трубка.
– Алла рада, – сказал Виталий.
Я отложила вилку.
– Зоя Тимофеевна, я вас встречу с ужином и с чистым бельём, – сказала я в телефон. – Про комнату мы ещё поговорим.
В трубке помолчали.
– Вот видишь, сынок. Я же говорила, что помешаю.
– Не помешаете, мам. Всё решено.
Он нажал отбой и отодвинул тарелку.
– Ты зачем при ней это сказала?
– А ты зачем при ней сказал, что я рада?
Он положил на стол обе руки, как кладут карты.
– Алл. Мать займёт нашу спальню, и точка. Ей нужно тепло и тишина, она пожилой человек. А мы поспим на диване, ничего с нами не случится.
– С нами – ничего. Со мной – случится.
– Да что с тобой случится, господи?
Ксюша отнесла тарелку в раковину и остановилась в дверях.
– Пап, а если бы мамина мама переезжала, ты бы тоже спальню отдал?
Виталий промолчал. Моей мамы нет с девятнадцатого года, и он это знал не хуже дочери.
Потом я пошла в спальню за зарядкой.
Моего ночника на тумбочке не было. Он лежал в коридоре на подоконнике, между горшком с фиалкой и коробкой с инструментами. Рядом – книжка с закладкой из чека.
Он унёс их, пока я мыла контейнеры.
Я взяла ночник, отнесла обратно, поставила на место и включила. Лампочка загудела, как всегда.
– Переезжать пусть переезжает, – сказала я в дверь ванной. – Спальню не отдам.
Вода зашумела и стихла.
– Чего?
– Она услышала меня с первого раза.
Он вышел с полотенцем на плечах, мокрый, красный.
– Ты мать в зал положишь? На проходной диван?
– Я ей отдам целую комнату. С телевизором, с балконом.
– Стыдно.
– Стыдно – это когда женщину с вещами встречают на вокзале и везут в комнату, которую у кого-то отобрали.
Он постоял, поискал слова и не нашёл.
– В четверг встречу её на такси, а после обеда съезжу на машине за вещами, – сказал он уже из кухни. – У неё пять мест, в легковую столько не влезет.
– Съездишь, – ответила я.
Ключи от машины висели в прихожей на крючке, рядом с поводком, который остался от собаки. Я сняла их и положила в карман халата.
В среду он вернулся с работы раньше меня и начал освобождать шкаф.
Когда я пришла, на диване в зале лежали три мешка: моё зимнее, свитера, платья прямо на плечиках.
– Это что?
– Полки освободил. Маме под бельё.
– Она приезжает завтра в шесть сорок. Куда ты торопишься?
– А чего тянуть.
Я перенесла мешки обратно и поставила у стены в спальне. Раскладывать не стала.
Ночью Ксюша пришла на кухню за водой и села напротив меня.
– Мам. Ты правда комнату не отдашь?
– Правда.
– Она же старая.
– Она пожилая, а не больная. И едет она не в больницу, а к сыну.
Дочь покрутила в руках стакан.
– Папа говорит, ты упёртая стала.
– Стала, – согласилась я.
Утром я переложила ключи от машины из халата в карман плаща. Плащ висел в спальне.
В четверг в семь пятнадцать в прихожей стояла клетчатая сумка на колёсиках, а над ней – Зоя Тимофеевна в синем платке.
– Ну здравствуй, Алла, – сказала она и подставила щёку.
Щека была холодная с улицы. Пахло автобусом и валидолом.
Я взяла у неё пальто. Она прошла по коридору, заглянула в кухню, потом в зал, потом открыла дверь спальни и поставила сумку прямо на покрывало.
– Виталик сказал – тут.
– Тут мы спим, – сказала я.
Она села рядом с сумкой, положила руки на колени.
– Деточка, я не в гости приехала. Мне шестьдесят восемь. Мне бы окно тёплое и чтоб не ходили над ухом.
– Вы не в гости, – согласилась я. – Поэтому у вас будет своя комната. Зал.
– Зал проходной.
– Зал с дверью и с балконом. Балкон я вам освобожу сегодня же.
Виталий вносил вторую сумку и делал вид, что не слышит.
Из своей комнаты вышла Ксюша, уже одетая в школу, с непрожёванным бутербродом.
– Бабуль, привет. Хочешь мою комнату? Я в зал перееду, мне всё равно.
– Нет, – сказала я.
– Мам, почему нет?
– Потому что тогда получится, что я опять подвинулась. Просто твоими руками.
– Это же глупо.
– Возможно. Опаздываешь.
Дочь фыркнула, обулась и ушла, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в серванте. Зоя Тимофеевна проводила её взглядом и поджала губы.
– Дерзкая какая. Это от свободы.
– Вещи я в камеру хранения сдал, все пять мест, – сказал Виталий, застёгивая куртку. – Сейчас съезжу заберу, пока за сутки не набежало.
Он полез рукой на крючок. Рука вернулась пустая. Он посмотрел на крючок, потом под него, потом на меня.
– Алл. Где ключи?
– У меня.
– В смысле у тебя? Отдай, мне на вокзал.
– Машина будет, когда в доме решат, кто где спит.
Он засмеялся – коротко, без веселья.
– Ты чего, шантажируешь? Машина общая вообще-то. Я в ней тоже езжу.
– Ездишь. Кредит я гасила три года со своих тортов. Страховка, резина, бензин – с моей карты. Я на ней заказы вожу, Виталь, это мой стол.
– Мама тут стоит, между прочим, слушает.
– Пусть слушает. Это и её теперь дом.
Зоя Тимофеевна встала с кровати и пошла на кухню ставить чайник, как будто ничего не происходило. По дороге она сняла со стены в коридоре нашу с Ксюшей фотографию с моря, переставила её на тумбочку, а на гвоздь повесила свой отрывной календарь, который привезла в сумке.
Виталий вызвал такси и уехал.
Вернулся он через час. Пустой.
– Ну? – спросила его мать из кухни.
Он бросил ключи от квартиры в блюдце и сел на табурет, не разуваясь.
– Хотел в две ходки на такси. Таксист отказался: машинка швейная, кресло, четыре узла – говорит, вызывайте грузовое. Я вызвал, посмотрел цену и отменил.
Он повернул телефон экраном к матери. Там стояло: 3 200.
– Три тысячи двести? – Зоя Тимофеевна всплеснула руками. – Виталик, не смей! Это мне лекарств на месяц. За десять минут езды – три тысячи двести!
– Вот и я говорю.
– Возьми у жены ключи и съезди по-человечески.
Стало очень тихо. Даже чайник ещё не закипел.
Я пошла в спальню за телефоном и увидела на кровати картонную коробку из-под фруктов. В ней лежали мой будильник, крем для рук, заколки, зарядка, свёрнутый плед – всё с моей тумбочки. Он собрал их, пока ждал такси.
Я взяла коробку, поставила на тумбочку и выложила всё обратно, вещь за вещью. Будильник поставила последним и повернула циферблатом к подушке.
Потом вышла на кухню и встала так, чтобы видеть обоих.
– Слушайте оба. Зоя Тимофеевна живёт в зале. Сегодня Виталий заказывает нормальный матрас на диван, с доставкой на завтра. Телевизор до девяти, потому что Ксюше в семь вставать. Нижняя полка в холодильнике и стол у окна – рабочие, там заказы. Когда матрас будет в квартире, ключи вернутся на крючок.
– Плитка, кот, ёлка, – сказала я. – Это четвёртое.
– Чего? – не понял он.
– Ничего. Считаю.
– А если я не согласен? – спросил Виталий.
– Тогда твоя мать спит на продавленном диване, а её вещи стоят на вокзале. Решай, я не тороплю.
Свекровь смотрела то на него, то на меня. Ждала, что он ударит кулаком по столу. Он не ударил. Он открыл приложение и стал листать матрасы.
– Вот этот, ортопедический, полтора метра, – сказал он через минуту. – Завтра до двух привезут.
– Хорошо.
– Только не думай, что это навсегда, – добавил он.
– Не думаю.
Матрас привезли в пятницу в половине второго, в белом чехле, и он занял полкоридора. Грузчик попросил расписаться и спросил, куда нести.
– В зал, на диван, – сказала я.
Зоя Тимофеевна вышла из кухни и потрогала чехол ладонью.
– Жёсткий какой.
– Ортопедический, мам, – сказал Виталий. – Тебе же спину надо.
– Спину надо, – согласилась она и ушла обратно.
Ключи я повесила на крючок в двенадцать минут третьего. Виталий снял их, повертел в руке и промолчал.
В субботу он съездил и привёз все пять мест, включая кресло и швейную машинку. Кресло встало в зале у балкона, и Зоя Тимофеевна сразу села в него и сказала, что вот теперь хоть на что-то похоже.
Вечером она позвала меня к себе.
– Алла, я подумала. Кресло у балкона стоит неудобно, дует. Давай его туда, где горка.
– А горку куда?
– Горку можно и в коридор. Она у вас пылится.
– Горка останется, – сказала я. – Кресло двигайте как хотите, в пределах зала.
Она посмотрела на меня долго, как смотрят на продавщицу, которая обвесила.
– Виталик! Иди сюда, скажи жене.
Виталий пришёл, постоял в дверях, поглядел на горку, на мать, на меня.
– Мам, ну пусть стоит, – сказал он. – Там посуда бабушкина, Аллина ещё.
Он ушёл досматривать футбол, а свекровь до ночи переставляла в кресле подушку.
А в воскресенье в час дня я открыла холодильник.
Торт стоял на нижней полке, под плёнкой, зеркальный, тёмно-вишнёвый. Юбилей был в четыре, женщине шестьдесят, я собирала его два дня.
Из него был вырезан клин. Ровный, широкий, с двух сторон смазанная глазурь и отпечаток пальца на боку.
Зоя Тимофеевна чистила картошку у окна. Моим кондитерским шпателем.
– Вы брали торт? – спросила я.
– Попробовала. И Ксюше дала с чаем. Стоит же полный, чего добру пропадать.
– Он на заказ. Через три часа выдача.
– Так замажь кремом сверху, кто там разберёт.
Я стояла с открытой дверцей, и холод шёл мне в ноги.
На шум пришёл Виталий, сонный, в трико.
– Чего кричим?
– Никто не кричит, – сказала я. – Твоя мать вырезала кусок из заказа.
– Мама не знала.
– Знала. Он лежал на нижней полке под плёнкой. Там всегда заказы, я в первый же день сказала.
– Ну ты же сама говорила – полка рабочая, – встрял он. – А не «не подходить».
– Виталь, это одно и то же.
Зоя Тимофеевна положила нож и повернулась ко мне всем корпусом.
– В своей семье кусок торта нельзя взять? Я в этом доме будто на квартире стою. У себя я хозяйкой была.
– Так, может, вам к себе и вернуться? – спросила я. – Раз здесь всё общее, а там вы хозяйка.
– Куда я вернусь? – она даже руками развела. – В свою квартиру? Там Генка с Мариной и маленький. Где я лягу, на кухне?
Картофелина стукнула о дно кастрюли.
Я закрыла холодильник и повернулась к мужу.
– Виталь. Ты мне в четверг сказал, что мать с квартиры съехала.
– Ну съехала.
– Съехала – это когда квартиру продали. А там живут.
– Там Генка живёт, – сказал он в сторону. – Временно. У них ипотека, они копят.
– Сколько они платят твоей матери?
– Ты что, с ума сошла? Он же брат.
– Сколько, Виталь?
– Нисколько! – он наконец повернулся ко мне. – Нравится тебе или нет, он мой брат. У него ребёнок и ипотека.
– Ипотека на что? – спросила я.
– На однушку в новостройке. Сдадут через год.
– То есть через год у них будет своя квартира, а у твоей матери своей нет уже сейчас. Потому что в её квартире копят на чужую.
Он не ответил. Зоя Тимофеевна ответила за него, и голос у неё стал тёплым, совсем другим:
– У Генаши ребёнок маленький. Я что, не мать? Пусть живут, мне не жалко. Я и сама им сказала: езжайте, я к Виталику.
Вот так это и выяснилось. Никакого «некуда деваться» не было. Была двухкомнатная квартира в Мичуринске, в которой младший сын с женой жил бесплатно, потому что копил на ипотеку, и была мать, которая сама отодвинулась, чтобы ему было просторнее. А потом её отодвинули к нам, в нашу спальню, и никто ни у кого не спросил.
Я вернулась к холодильнику, достала торт и поставила на стол.
– Заказ я отменяю. Деньги клиентке верну сегодня же. Ровно столько, сколько она заплатила, вернёшь мне ты.
– С какой стати я?
– С такой, что я предупредила, а ты сказал «мама не знала».
Он полез в карман, достал бумажник и, не глядя, положил на стол деньги. Потом ушёл в зал и включил телевизор погромче.
Я позвонила клиентке и сказала, что торта не будет.
– Как не будет? – спросила она. – У меня в четыре гости. У мамы шестьдесят лет.
– Я знаю. Деньги верну прямо сейчас, все.
– Мне не деньги нужны, мне торт нужен. Случилось-то что?
Свекровь смотрела в кастрюлю с картошкой.
– Домашние обстоятельства, – сказала я.
Клиентка положила трубку первой.
Потом я взяла в коридоре его шуруповёрт, достала из коробки накладной замок, который лежал там с ремонта, и прикрутила его к двери спальни снаружи. Четыре шурупа, восемь минут.
Ключ я положила в карман.
Виталий стоял в дверях зала и смотрел.
– Ты в своём доме замок вешаешь.
– Я вешаю замок на комнату, в которой стоит мой рабочий стол и коробки с заказами.
– Мать увидит – что подумает?
– Что в комнату без спроса не входят.
Он протянул руку за шуруповёртом.
– Дай сюда. Я сам отвинчу.
– Отвинтишь – поставлю врезной. Он в хозяйственном дешевле, чем тот матрас.
– Ты себя вообще слышишь?
– Слышу, – сказала я. – Первый раз за восемнадцать лет хорошо себя слышу.
Он постоял, опустил руку и ушёл в зал.
Зоя Тимофеевна вышла в коридор, посмотрела на блестящий замок, ничего не сказала и притворила за собой дверь. Через стену было слышно, как она набирает номер.
– Генаша, – сказала она в трубку. – Приезжайте, посмотрите, как я тут живу.
Вечером она вынесла на кухню кружку, поставила в раковину и сообщила, ни к кому не обращаясь, что в чужом доме и вода невкусная. Я домыла формы и поставила их сушиться на полотенце.
В среду у Ксюши занятие с репетитором по видео – шесть вечера, час. Раньше она сидела в зале: там большой стол и розетка у окна.
В шесть ноль пять она пришла на кухню с ноутбуком под мышкой.
– Мам, там «Судьба-злодейка». На весь дом.
– Попроси бабушку сделать тише.
– Просила. Она сказала, что это её комната до девяти.
Я отнесла ноутбук в спальню и поставила на свой стол. Весы, формы и коробку с подложками сдвинула к стене.
– Занимайся здесь. Дверь закрывай.
Собирать заказы я стала после одиннадцати, когда все ложились. Два торта в ту неделю я не взяла – просто не успевала. Женщине, которая просила капкейки на крестины, я написала, что у меня ремонт.
В субботу к нам зашла Люба из тридцать второй – забрать форму для кулича, которую брала весной.
– Я на пять минут, Алл, – сказала она с порога. – Форму заберу и побегу.
Я всё равно поставила чайник и достала печенье.
Зоя Тимофеевна вышла к столу в халате, села и завела своё. Что спит она в проходной комнате на матрасе, как собака. Что телевизор ей гасят ровно в девять.
– А к сыну в комнату не зайди, – сказала она Любе. – Там замок навешен. Я будто воровка.
Люба держала чашку двумя руками и смотрела в неё.
– Зоя Тимофеевна, – сказала я, – матрас вам вчера был мягкий, а сегодня вы на нём как собака?
– Я не про матрас. Я про отношение.
Виталий вошёл с балкона, вытирая руки о джинсы.
– Мам, не начинай при людях. – Он повернулся ко мне. – Алл, короче. Уступи спальню на три дня, брат приезжает. С Мариной и с мелким, им с ребёнком надо где-то.
– Нет.
– Алл, ну это три дня, – сказал он.
– Нет.
– Мне перед братом стыдно будет.
– А мне перед ним не стыдно, – ответила я и подвинула Любе сахарницу.
Люба поставила чашку и сказала, что ей, наверное, пора. Никто её не удерживал, но и не выпускал: между ней и дверью сидела Зоя Тимофеевна, а вставать та не собиралась.
Я взяла телефон, нашла в контактах «Геннадий», нажала вызов и включила громкую связь. Положила телефон на середину стола, между печеньем и сахарницей.
Гудки шли долго.
– Алло, – сказал Гена.
– Гена, это Алла. У меня к тебе два вопроса, отвечай коротко. Квартира, в которой ты живёшь, чья?
– Ну… мамина. А что?
– Сколько ты за неё платишь?
– Мы ремонт делаем, – сказал он. – Ванну поменяли, между прочим.
– Кто сказал маме ехать к нам?
Пауза. На кухне никто не двигался. Зоя Тимофеевна смотрела на телефон, как на кастрюлю, которая вот-вот закипит.
– Ну а куда ей, – сказал Гена. – У нас ребёнок маленький, две комнаты всего. У вас-то трёшка.
– Хорошо. Теперь слушай. Мама живёт у нас, в зале, на новом матрасе, и я её не гоню. Но с первого числа половину того, что мама у нас проедает и тратит на лекарства, платишь ты. Не мне – ей, на карту, она сама разберётся. Если первого ничего не приходит, в декабре мы сажаем маму в автобус, и вы освобождаете большую комнату.
– Ты что, Алл, – сказал Гена. – Ты её выгоняешь, что ли?
– Я её домой отправляю. У неё есть дом, ты в нём живёшь.
Зоя Тимофеевна заплакала. Не громко – просто сидела, и по щекам текло, и она вытирала их углом халата. Люба встала и, боком, мимо неё, вышла в коридор. Из своей комнаты вышла Ксюша.
– Мам, ну зачем при Любе, – сказала она тихо. – Она же всему подъезду.
– Затем, что при вас с отцом я это уже говорила. Никто не услышал.
– Она же старая. Уступила бы – и всё бы кончилось.
– Ничего бы не кончилось, Ксюш. Просто следующей отодвинули бы тебя.
– Переведу, конечно, – сказал Гена из телефона. – Что ты, в самом деле. Мам, ты слышишь? Переведу.
Зоя Тимофеевна перестала плакать так же внезапно, как начала. Вытерла щёки, поправила халат.
– Значит, с первого числа. Как за постой, – сказала она.
– Как за маму. Пополам, – ответила я. – Вторую половину плачу я, и без разговоров.
– Мне бы твою железную душу, Алла.
– Вам и своей хватает.
Ксюша в тот вечер ушла ночевать к Даше. Три дня потом отвечала мне односложно, а на четвёртый попросила подвезти её до школы.
Виталий выключил громкую связь и унёс телефон в коридор. Разговаривал он там долго и тихо. Вернулся, молча убрал со стола чашки и поставил их в раковину.
Свою кружку он вымыл сам. Первый раз за восемнадцать лет.
Ночью он пришёл на кухню, когда я домывала посуду.
– Ты меня при брате опустила, – сказал он. – И при соседке. И при матери.
– Я назвала вещи своими именами.
– Могла мне сказать. Я бы сам с ним поговорил.
– Ты с ним говорил. В четверг, когда сообщил мне, что мать съехала с квартиры. Ты знал, что Генка живёт там даром, и всё равно привёз её сюда и полез мерить нашу спальню рулеткой.
– И что это значит?
– Что старался ты не для матери, – сказала я. – Для брата.
Он открыл холодильник, постоял перед ним, ничего не взял и закрыл.
– Мать теперь неделю плакать будет.
– Пусть плачет. Я в этой кухне плакала не раз, и никто не приходил спрашивать почему.
Когда все разошлись, я осталась на кухне одна. Вытерла стол, выключила верхний свет, села. Тишка запрыгнул на подоконник и уставился в тёмное окно. И я услышала, как в коридоре тикают часы – те самые, которые тикали там всегда, а я их не слышала ни разу.
Первого числа перевода не было.
Прошло три недели.
Зоя Тимофеевна со мной не разговаривает. Она разговаривает со мной через сына: «Виталик, скажи ей, что суп на плите». Я отвечаю тем же способом. Суп я ем.
Гена не перевёл ни рубля. Трубку он теперь не берёт, зато в мессенджере выложил фотографию новой ванны – белую, с золотыми кранами. Свекровь показала её мне сама, с гордостью: «Смотри, как у Генаши стало».
Виталий перед тем, как взять машину, спрашивает. Не каждый раз, но спрашивает.
Ксюша делает уроки в спальне, за моим столом, и на пробнике по математике у неё вышло на двенадцать баллов больше, чем в сентябре.
А на Новый год к нам едут Гена с Мариной и с ребёнком. На неделю. Где они лягут, никто пока вслух не сказал.
В четверг я видела, как Виталий достал из ящика рулетку и постоял с ней в коридоре.
Рулетку я убрала в ящик с ключами. Ящик закрывается на ключ, и ключ у меня.
— Ты просто жена, жёны приходят и уходят, — сказала свекровь, когда объявила, что отдаёт нашу квартиру внуку от бывшей невестки