— Обойдёшься. Положь, не баре.
Света вернула литровый пакет на ленту — туда, к чужим бутылкам с водой.
Олег уже выкладывал своё: сардельки, батон, банку растворимого кофе. Сто двенадцать рублей за вишнёвый сок, который она хотела к ужину, в его представление о норме не влезли. Очередь в «Ленте» дышала ей в затылок.
— Чего застыла? Карту давай.
Карту она дала. Свою. Как всегда.
Дома он сразу лёг на диван перед телевизором — новым, семьдесят пять диагональ, взяли весной «под футбол». Света разбирала пакеты. Сардельки в холодильник, кофе на полку, чек — в карман. Привычка: бухгалтер, чеки складывает машинально.
— Свет, батарейки в пульт куда дела? Сядь поищи.
Она нашла. Вставила.
— И коммуналку, кстати, со своей оплати. У меня по нулям до зарплаты.
— Хорошо.
Коммуналку она оплатила со своей. Двенадцатый месяц подряд «у него по нулям до зарплаты». Зарплата приходила исправно — куда она уходила, Света тогда не спрашивала. Спрашивать она научится только этой ночью.
Телефон у Олега лежал на животе — последняя модель, купил себе в марте. У неё через весь экран шла трещина с прошлой зимы. «Тебе и так звонит, чего менять», — сказал он тогда. Себе менял каждый год.
— Свет, и борща завтра свари. А то это твоё вчерашнее — не пойми что, — не отрываясь от экрана. — Мать моя так суп варила, что весь подъезд завидовал.
— Хорошо.
Мать его варила суп двадцать лет назад. Борщ Света сварит. Двенадцатый раз за месяц «обойдёшься» и ни разу — «спасибо».
— На выходных к Сане на дачу поеду, — сообщил он экрану. — Шашлык, мужики. На мясо со своей возьму, верну потом.
Пока на сковороде шипели те самые сардельки, у него зазвонил телефон. Он ткнул в громкую связь — руки были заняты пультом, а слух «к старости сел», хотя пятьдесят два это ещё не старость.
— Алёночка! — голос сразу стал маслянее. — Ну что, билеты взяла?
— Пап, взяла, на двадцать восьмое. Только за номер ещё доплатить, там с видом на море.
— Сколько надо?
— Тысяч сорок, если окна к морю.
— Скинул уже сто девяносто, доча, хватит на всё. И на массажи, и на ресторан. Отдыхай. Ты заслужила.
— Спасибо, пап, ты лучший. А Светлана твоя не ноет, что деньги мне?
— А кто её спрашивает, — хохотнул он в трубку.
Света сняла сковороду с огня.
Сто девяносто тысяч. Дочери. На море с массажами.
Она положила лопатку на край плиты. Постояла.
— А мы куда-нибудь летом? — спросила ровно, когда он сбросил вызов.
Олег оторвался от телефона.
— Мы? — хмыкнул. — Светуль, ты в зеркало давно смотрела? Какое тебе море. У нас за машину долг, за телевизор долг. Не до жиру.
— Кредит за телевизор — на мне. И машину твою я не покупала.
— Опять начала. — Он сел. — Слушай сюда. Не нравится — собирай вещи, дверь вон. Только прикинь сперва, куда пойдёшь. В свою однушку, где жильцы до сентября? К маме на кладбище?
Тишина.
— Кому ты нужна, Свет. Сорок восемь, детей нет, кроме своих циферок ничего за душой. Сиди и не вякай. Радуйся, что взял такую.
— Детей нет, — повторила она.
Не вопрос. Просто положила это слово на стол между ними и посмотрела, как оно там лежит. Закрыла кран. Вытерла руки о полотенце — медленно.
— Хорошо, — сказала Света. — Утром поговорим.
Олег засмеялся. Махнул рукой, повалился обратно на диван.
— Вот это по-нашему. Остынь, дура, и спать.
Сардельки она всё же дожарила, поставила перед ним на журнальный столик. Олег ел, глядя в экран, обронил, что суховато, в следующий раз пусть не передерживает. Тарелку отодвинул на край — помоет она. «Спасибо» он не говорил уже давно, отвык.
После ужина он унёс телефон на лоджию — кому-то звонить. Дверь прикрыл неплотно. Света мыла его тарелку и слышала каждое слово.
— Да брось, Сань, какая обида. Поорёт — успокоится, идти ей некуда… Ты подумай: пришла на всё готовенькое, я её из съёмной конуры, считай, вытащил, а она про море заикается. Дармоедка, что с неё взять… Не-не, машину по осени на Алёнку перепишу, девке нужнее. А эта пускай свои циферки складывает, бухгалтер, тоже мне профессия. Куда она денется. Где в свои годы такого мужа найдёт.
Он засмеялся чему-то в трубку и вернулся в комнату.
— Свет, рубашку голубую погладь мне к выходным. И не делай морду, я тебе не чужой.
— Хорошо, — сказала Света.
Рубашку она погладила. Повесила на плечики, застегнула верхнюю пуговицу — как он любил. Тарелку поставила в сушилку. Воду закрыла. И впервые за вечер подумала не «как это пережить», а «сколько».
Дармоедка. Слово он обронил не ей в лицо, а в трубку, между делом, как про погоду. Будничность задевала сильнее крика — это Света поняла ещё на ценнике с соком.
Он был уверен в ней, как в автоплатеже: спишется само, по расписанию, без напоминаний.
Бабушкину однушку на Заречной она оформила в девятнадцатом, за год до Олега. Сама бегала к нотариусу, сама платила пошлину, сама вступала в наследство. Олег появился потом — и квартиру они «пока что» сдали, чтобы «быстрее закрыть его автокредит». «Пока что» шло четвёртый год. Жильцов искала она, договор вела она, деньги капали ему.
Ночью Олег спал на спине и присвистывал.
Света сидела на кухне с ноутбуком и телефоном. За стеной мерно посвистывал человек, который вечером отправил её спать словом «дура».
То, за что он двадцать раз её попрекнул — «целыми днями циферки перекладываешь, мужики деньги делают, а ты бумажки» — теперь работало на неё. Она открыла один банк. Открыла второй. Открыла таблицу, как на работе, и стала разносить по столбцам — спокойно, строка за строкой. Кто. Кому. Сколько. Этим она занималась двадцать лет и была лучшей в отделе. Дома её за это держали за дуру.
Аренда квартиры на Заречной. Двадцать семь тысяч в месяц, сорок восемь месяцев. Миллион двести девяносто шесть. Всё ушло в его автокредит — на машину, которую он гонял один и на которой возил Алёну в институт. Переводила, между прочим, она сама, своими руками, каждое первое число, потому что «ты у нас по платежам аккуратная».
«Солярис». Её, добрачный. Продали в двадцать третьем «на полгода, пока его чиним». Семьсот сорок тысяч. Полгода не кончились ни разу. На часть денег он поставил себе новую коробку передач — Свету с тех пор возил автобус.
Ремонт. Двадцать второй год. Плитка, обои, натяжные потолки, мастера. Чеки она сохранила все — двести тридцать тысяч, до рубля её. Олег тогда стоял у стены с уровнем и руководил процессом, а потом рассказывал Сане, как «вложился в квартиру».
Автокредит. Оформлен на неё — «у тебя история чистая, тебе одобрят, а мне с моими просрочками откажут». Остаток — четыреста семьдесят. На той машине он возил Алёну в институт и Саню на рыбалку; Света на ней не ездила почти.
Потребительский. Телевизор, колонки, его мартовский телефон. Тоже на неё. Шестьсот восемьдесят, остаток двести пятнадцать. Вещи в квартире были общие ровно до того дня, пока за них надо было платить.
Кредитка. Девяносто пять. Само собой, её. Лимит выбирал он, проценты гасила она.
Зарплата. Четыре года — на «общую» карту, которая давно стала просто его. Он распоряжался, она спрашивала разрешения на свой же сок. Прикинула грубо: ещё тысяч восемьсот сверх того, что съедала семья.
Коммуналка. Двенадцать месяцев «у него по нулям» — двенадцать квитанций с её карты, пока на его имени тихо лежал вклад. Каждая мелочь, в которой он ей отказывал, теперь стояла в столбце с суммой.
Цифры росли, и чем дальше она их складывала, тем ровнее становилось внутри. Несведённый баланс она не любила всю жизнь — а тут он наконец начинал сходиться.
А потом нашла то, чего не искала.
Вклад. На имя Олега, открыт в двадцать третьем — в том самом году, когда продали её машину. Пятьсот десять тысяч. «Подушка», про которую муж, считавший каждый её литр сока, не обмолвился ни разу. И коммуналку всё это время просил оплачивать «со своей». Проценты капали ему, квитанции — ей. Удобно человек устроился.
И переводы. Алёночке. Она пролистала их назад, месяц за месяцем: пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать — ровными столбиками, как зарплата. На сапоги. На репетитора. На «просто, доча, держи». Два года подряд. Только зарплату эту платила она, сама того не зная. А сегодня сверху — сто девяносто. На море.
В переписке с автосалоном — он и удалить поленился — висел его позавчерашний вопрос: можно ли переоформить ПТС на другого человека, если машина в кредите. Машину, за которую вносила она, Олег собирался переписать на Алёну. Света сняла и это. Аккуратно, как подшивают в дело последний лист.
Света свела итог, как сводят баланс перед сдачей годового отчёта: дважды перепроверив, без эмоций, до последнего рубля.
Своих она вложила три с лишним миллиона. И осталась должна почти восемьсот — по бумагам одна, кругом одна. Он не вложил ничего и спал сейчас на полумиллионе, отложенном тайком в тот самый год, когда она пересела с собственной машины на автобус.
Получалось ровно: она четыре года работала, чтобы дочь Олега увидела море. А сама не дотянула до литрового пакета сока за сто двенадцать рублей.
Каждое решение по отдельности казалось разумным. Продать машину, пока чинится его, — разумно. Сдать пустую квартиру в его кредит — разумно. Оформить заём на себя, раз история чище, — разумно. Из дюжины разумных решений сложилось одно неразумное: её самой в этой семье не осталось.
Старший его, Максим, тоже от первого брака, за всё это время не попросил ни рубля. Алёна просила всегда. И всегда получала.
Злость была не на Олега. На себя. На каждое «давай пока что», на каждую бумагу, подписанную не глядя, потому что «он же муж». Двенадцать оплаченных коммуналок. Сорок восемь переводов первого числа. Один проданный «Солярис».
Она сфотографировала экраны — выписки, графики платежей, скриншот перевода с подписью «Алёне на отдых». Сложила в облако, продублировала на почту, подписала папку датой.
Потом собралась. Две смены белья, зарядка, косметичка. Документы из «общего» ящика, которые на поверку оказались все до одного её, — паспорт, свидетельство на квартиру, кредитные договоры. Сложила в сумку, сумку отнесла в прихожую, поставила у двери. Свою кружку с полки брать не стала — пусть пьёт из чего хочет.
Пальцы подрагивали — не от страха, нет. От злости на себя: за каждый год, что она сворачивала чужие квитанции в этот ящик и называла его семейным. Свет на кухне выключила в начале пятого.
Утром Олег вышел в трусах, зевая, потянулся к чайнику.
— Ну чего, отошла? Я ж не со зла вчера. Завари кофейку.
Света сидела одетая. Перед ней лежал телефон экраном вверх и стопка бумаг.
— Я посчитала, — сказала она. — Хочешь, покажу.
— Чего ты там посчитала. — Он налил себе сам, сел напротив, всё ещё улыбаясь. — Бухгалтерша.
Она развернула телефон к нему. Перевод. Сто девяносто тысяч. «Алёне на отдых».
Кружка стукнула о столешницу — кофе плеснул через край, и он не вытер.
— Это… это мои деньги, я Алёночке…
— Твоей зарплаты на этой карте за месяц — сорок тысяч. Остальное — моё. Я свожу баланс, Олег. Это профессия.
Глава семьи держал титул ровно до той минуты, пока семья не свела дебет с кредитом.
Дальше он пошёл по кругу, который она знала наизусть.
Сначала пошутил:
— Да я ж для семьи копил! Сюрприз тебе на годовщину готовил, ну ты даёшь.
— На годовщину. С вклада на своё имя, открытого тайком.
— Ну перепутал счёт, с кем не бывает. Главное, деньги-то в семье!
— В семье, — согласилась она. — Только семья эта — ты да Алёна.
Потом вспомнил главный довод:
— Я тебя, между прочим, обеспечивал! Жила как у Христа за пазухой!
— Обеспечивал. С моей карты. Подниму платёжки, если хочешь, у меня всё по датам.
Потом начал торговаться:
— Слушай. Давай телевизор тебе оставлю, колонки забери, и квиты. Зачем нам ругаться-то.
— Телевизор в кредит. На мне. Ты предлагаешь мне мой же долг.
Потом обвинил:
— Вот вся ты тут! Копейки считаешь, мужа родного по банкам шаришь! Бухгалтерия проклятая, душа калькулятор!
— Душа калькулятор, — повторила Света и закрыла ноутбук. — Зато сходится. Не то что у некоторых.
Потом пригрозил:
— Уйдёшь — кредиты на тебе останутся. Сама плати. По судам затаскаю, по миру пущу, у меня и адвокат знакомый есть!
— Кредиты на мне и так, — сказала она. — Ты постарался. А квартира — наследство. До тебя. Делить там нечего, по закону личное.
Потом пожалел себя:
— Мне пятьдесят два, Свет. Куда я один. Я ж без тебя пропаду — плита, стирка, рубашки, я ж ничего не умею.
— Четыре года смотрела, как ты ничего, — сказала она. — Теперь посмотрю, как ты сам.
— Тогда вклад мне оставь, он Алёнке на учёбу отложен! — он уже не угрожал, он требовал, будто это она ему должна. — Ты же не зверь, Свет.
Человек, который вечером раздавал ультиматумы, к завтраку перешёл в режим переговоров.
Зазвонил телефон. Алёна. Олег дёрнулся снять — Света сняла сама.
— Светлана?! Ты что натворила?! — голос дочери влетел в трубку без «здравствуйте». — Папа сказал, ты мои деньги на отдых заблокировать хочешь! Ты вообще кто ему?!
«Мои деньги. На отдых». Значит, знала про сто девяносто. Знала, чьи это и откуда.
— Так ты в курсе была, — сказала Света. — Спасибо, что подтвердила.
— Да как ты смеешь, я отцу единственная…
Света отвела телефон от уха и нажала отбой. Первый раз за четыре года — на полуслове.
Олег стоял в проёме кухни в своих трусах, и весь вчерашний «дверь вон» куда-то делся.
— Свет. Ну ты это. Куда ты собралась-то. Давай по-человечески, а? Я ж кофе сам не умею даже.
— По-человечески было сто двенадцать рублей за сок, — сказала она. — Ты выбрал.
Взяла сумку из прихожей.
Сняла комнату у вокзала — на пару месяцев, пока жильцы на Заречной не съедут в сентябре. На работе ничего не рассказывала, но Рита из соседнего отдела поняла сама: Света впервые за год ушла ровно в шесть и не оглянулась. «Давно пора, Свет, — только и сказала. — А то ходила как с гирей на ноге».
Через три недели написал Максим — пасынок, тот тихий, что от первого брака. «Светлана, вы правильно сделали. Он и со мной так же, я в восемнадцать ушёл и не жалею. Будет нужно по бумагам — помогу, у меня знакомый юрист». Олег, оказалось, и ему когда-то машину на права обещал. Не дал.
Олег звонил. Сначала мирился, потом про вклад, потом про то, что «без тебя пропадаю, плита не включается, носки сами не стираются». На дачу к Сане в те выходные он съездил один — рубашку, по слухам, так и не погладил. Раз даже приехал к ней на работу — Рита его до проходной не пустила. Платить два кредита с одной своей зарплаты у него не вышло: к осени банк уже писал и звонил. Алёна на море всё-таки съездила, деньги ушли заранее. А как отец перестал слать пятнадцать тысяч в месяц, дочерняя любовь у неё выключилась так же по расписанию, как и включалась: трубку она больше не брала.
Света переоформила квартиру на себя одну — лицевой счёт, договор управления, новые жильцы с октября. Аренда теперь капала ей. Автокредит за чужую машину дораспутывала с банком — медленно, со скрипом, но свой, не его. Коммуналку с тех пор платила только за себя и каждый раз ловила себя на том, что сумма-то, оказывается, смешная.
Вечером открыла приложение турфирмы. Санаторий в Кисловодске, двенадцать дней, своя комната, окна в парк. Двадцать одна тысяча четыреста.
Сама себе.
— Моя мамочка сказала, что наследство твоего отца — не твоё! Это общий капитал для нашей семьи — кричал муж.