— Нина, мы всей роднёй посоветовались, — сказал дядя Толя, устраивая на коленях коробку конфет, — и решили: квартиру Клавдии надо оформить на Костика. Это формальность. Парню положено начинать, а у вас с Виктором своя есть.
Нина поставила чайник, хотя пить никто не просил. Руки требовали дела.
Двушку Клавдии Ильиничны в соседнем с салоном доме она оценивала по объявлениям сама: четыре миллиона восемьсот, не меньше. Клавдия Ильинична умерла в феврале, не дожив двух месяцев до девяноста, и всё завещала Нине. Четырнадцать лет Нина стригла её бесплатно, носила хлеб с молоком и возила в поликлинику.
— Дядя Толя, при чём тут Костик? Он Клавдию Ильиничну в глаза не видел.
— Так ему под ипотеку залог нужен, дом он берёт. Ты оформляешь дарение, он закладывает, а через год переоформите обратно. Никто тебя не обидит.
Он говорил ровно, без запинки. Так отвечают выученный урок.
— Ты же на сороковинах сама Костику сказала: «Всё, что надо, сделаю», — добавил Толя.
— Я сказала, что помогу с мебелью, если он переезжать будет.
— Ну, память у всех разная.
Он поднялся «помыть руки» и ушёл в ванную. Телефон остался на табуретке экраном вверх. На экране шёл вызов: «Лида, 17:42». Из динамика донёсся шёпот, который Нина узнала бы и через стену:
— Скажи ей про год, она любит, когда срок есть. И про залог не забудь.
Нина стояла с ложкой в руке. Вода в ванной шумела. Когда Толя вышел, телефон уже лежал у него в кармане.
— Это внучка в игру играет, — сказал он, перехватив её взгляд.
Внучка у дяди Толи жила в Новосибирске, и в игры с ней он не играл. Нина проводила гостя до лифта и сказала только: «Я подумаю».
— Ты им что, банкомат? — спросила Раиса, не отрываясь от головы клиентки. — У тебя с роднёй безлимитный тариф. Они звонят, ты платишь.
— Раиса, не при людях.
— При людях, при людях. Клиентка тоже мать, поймёт.
Клиентка в кресле согласно кивнула. Нина домела пол и ушла в подсобку за краской, лишь бы не слушать.
Дома, пока Виктор ужинал, она достала с антресоли коробку из-под зимних сапог. В ней лежали переводные квитанции и расписки, которых никто не писал. Нина записывала сама, на обороте: в две тысячи девятом сто восемьдесят тысяч Костику на учёбу, в тринадцатом сто на свадьбу, в семнадцатом девяносто на похороны Лидиного мужа, в двадцатом двести пятьдесят на машину. Всего шестьсот двадцать тысяч, и ни разу ей не вернули ни рубля.
— Вить, они хотят, чтобы я квартиру Клавдии на Костика оформила.
— Ну так оформи, — сказал Виктор и подцепил вилкой котлету. — Нин, это же родня. Парень неплохой, нам с тобой куда столько?
— Ты слышал, что я сказала? Четыре восемьсот.
— Слышал. Только не хочу я этих разборок. Лида позвонит, мама расстроится, и пойдёт по кругу.
Он не злой и не жадный. Он просто двадцать семь лет пережидал любые семейные бури, как пережидают ливень под навесом.
Нина закрыла коробку. Вспомнила, что последний раз стриглась по-настоящему перед свадьбой Костика, а потом обкарнывала себя сама над раковиной. Парикмахер без стрижки, сапожник без сапог. Клавдия Ильинична была единственной, кто это заметил. Она сказала однажды: «Ниночка, а ты-то поела? А ты-то подстриглась?»
Хотелось, чтобы так спросил кто-нибудь ещё, хоть раз за столько лет.
Телефон зазвонил в половине десятого. Номер был из Сердобска, Нина не слышала его шесть лет.
— Ниночка, это тётя Валя! Мы тут с Лидой вспоминали про тебя…
Вспоминали они пять минут, а потом тётя Валя перешла к делу:
— Тебе что, жалко? Квартира не с неба упала, ты её не зарабатывала. Люди без жилья, а ты сидишь.
На следующий день позвонил двоюродный Жора, тоже молчавший с юбилея матери:
— Нинка, твой отец последнюю рубашку отдавал и не спрашивал. А ты считаешь, как барыга.
— Жора, а ты отцу на похороны сколько принёс?
Жора кашлянул и сказал, что связь плохая.
В субботу Нина поехала к матери. Прасковья Егоровна жила у Лидии, в её двушке. Лидия спала в спальне, а мать ютилась в проходной комнате на раскладушке у шифоньера. Тут же, на табуретке, стояли её очки и стакан с водой. Лидии дома не было.
— Ниночка, ты бы уступила, — сказала мать, поправляя подушку. — Лида изведёт же. Ты девочка крепкая, а мне уже много не надо. Мне вот раскладушки хватает.
— Мам, у тебя в Кузнецке дом был. Сто двадцать метров и сад.
— Был, — ответила мать, глядя в пол. — Ты только Лиду про него не спрашивай.
В кладовке между пальто и лыжами Нина нашла свой старый баян. Ремни пересохли, мех покрылся пылью. Лидия, видимо, всё не выбрасывала, жалела места под помойку.
Прасковья Егоровна ни разу не спросила, как дела у самой Нины. Нина тоже не стала спрашивать, почему на столе лежит чужая карточка с мамиными двадцатью четырьмя тысячами пенсии.
В среду в 23:41 телефон мигнул. Нина лежала рядом с уснувшим Виктором и уже закрывала глаза. Пришло голосовое от Оксаны, жены Костика, длиной в минуту двенадцать секунд. В списке контактов «Лида» и «Оксана» стояли рядом, видимо, палец дрогнул не там.
Она включила звук на самый тихий.
— Лид, ну что Толя говорит? Она вроде склоняется? Ты её дожимай, нам некогда. Мы же одиннадцатого августа ещё шестьсот тысяч за дом отнесли, до пятнадцатого ноября остаток вносить, а то задаток сгорит. Да подпишет она, куда денется, ей одной эта двушка зачем. Всё, давай, Толе только про банк повтори.
Нина прослушала запись дважды. Потом встала, достала на кухне из ящика квитанцию за свет и стала писать на обороте. Одиннадцатое августа, задаток. Тринадцатое сентября, дядя Толя с конфетами. Тридцать три дня между ними. Никакого банка, никакого залога.
Свидетельство о праве на наследство ей выдали только восемнадцатого августа. Родня делила квартиру ещё до того, как она стала Нининой.
В четверг утром, прямо в подсобке салона, она набрала Лидию.
— Лида, я всё обдумала. Ты права, чего я одна. Давай оформим.
Голос в трубке сменился мгновенно. Как будто в нём поменяли батарейку.
— Ниночка, золотце моё! Наконец-то. Я же знала, что ты у нас самая разумная. Ты только не волнуйся, документы уже собраны, чтобы не терять время. Приезжай в воскресенье на обед, все наши будут, подпишем, а в понедельник к нотариусу сходим.
— Хорошо. Приеду.
— Моя ты умница. Я тебе котлет накручу.
В пятницу Нина в обеденный перерыв пошла к нотариусу Ольге Романовне, которая оформляла ей наследство. Рассказала всё. Ольга Романовна выслушала, не меняя выражения лица, и кивнула на папку.
— Залоговая версия не работает. Дарение необратимо: подписали, и квартира чужая, что бы он вам ни обещал на словах. А чтобы вас не оформили без вас, подайте в Росреестр заявление: без вашего личного участия сделки с этой квартирой не зарегистрируют. И не воюйте с ними. Просто перестаньте быть источником и скажите об этом при свидетелях.
— При свидетелях у нас в воскресенье полный стол.
— Тогда запись с телефона сохраните отдельно, на всякий случай.
Заявление Нина подала в тот же день. В воскресенье она взяла с собой телефон, заряженный до ста процентов, и ни одной бумаги.
В воскресенье в двушке у Лидии стол ломился: котлеты, картошка с укропом, соленья, мёд в розетке. Сидели все. Лидия в нарядной кофте, Костик в новой рубашке, Оксана с укладкой, дядя Толя с блестящей лысиной. Мать сидела с краю. Виктор устроился рядом с Ниной и жевал молча. Алиса, дочь Костика, четырнадцати лет, листала что-то на диване.
— Ну что, Костик, неси папку, — сказала Лидия.
— Погодите, — сказала Нина. — Сначала послушайте запись. Минута двенадцать секунд.
Она положила телефон посреди стола, между котлетами и мёдом, и нажала. Голос Оксаны разнёсся по кухне: «…одиннадцатого августа шестьсот тысяч отнесли… подпишет, куда денется… Толе только про банк повтори…»
Когда запись закончилась, Нина сказала ровно:
— Одиннадцатое августа, задаток за дом. Тринадцатое сентября, дядя Толя приходит ко мне и рассказывает про залог для ипотеки. Тридцать три дня. Объясните мне, зачем банку залог, если деньги уже внесены?
Никто не ответил. Костик открыл рот и закрыл. Оксана стала разглядывать скатерть, будто там что-то написано.
— Так это что же… — медленно сказал Толя и повернулся к Лидии. — Вы мне сказали, дом ещё не куплен! Что парню банк просто не даёт!
— Толя, помолчи.
— Не помолчу! А Оксана тут говорит: «Только про банк повтори». Это я, значит, как попугай повторял? И ты мне сто пятьдесят обещала за хлопоты, а Оксана про пятьдесят говорила в коридоре, я слышал!
— Какие сто пятьдесят, ты с ума сошёл?
— Какие, какие! Те самые, за которые я две недели по лестницам хожу!
Лидия вскочила так резко, что стул отлетел к стене и звякнул о батарею.
— Да я три месяца на тебя потратила, Нина! Звонила, ходила, Толю уламывала, тётю Валю, Жору! Всё на блюдечке разложила, а ты вот так, с записью! Я столько времени угробила!
— Лида, сядь, — сказала мать.
Прасковья Егоровна не повышала голоса, но все повернулись к ней.
— Сядь. Хватит. У меня в Кузнецке дом был, Ниночка знает. Лида в девятнадцатом году сказала: подпиши, мама, формальность, так проще с налогами. Я подписала. Дом продали, а мне ни копейки. Костику машину купили, а я вот на раскладушке. Пенсию мою на карточке Лида держит, двадцать четыре тысячи, я себе платок не могу купить. Мне много не надо, Ниночка, я так всем говорила. Потому что у меня давно ничего нет.
— Мам, ты что, — прошептала Лидия.
— Я что. Я правду говорю. Первый раз за семь лет.
Лидия оглянулась на сына, потом на Оксану, потом на Толю. Все смотрели в сторону. Она выровняла кофту, села на соседний стул и стала спокойной, как на собственных именинах.
— Ну что ж, — сказала она. — Правду ты любишь, Нина. Живи с ней. Ты останешься одна. Мать мы тебе не отдадим, к нам не звони, на похороны не приходи. Когда понадобится человек, вспомнишь, как сидела тут с телефоном. Через год сама придёшь, и я ещё подумаю.
Всю жизнь Нина в этот момент начинала говорить: «Лида, ну что ты, я же не со зла, давай забудем». Она открывала рот сама, не дожидаясь, пока попросят.
Нина молчала. Она взяла телефон, положила в сумку и повернулась к мужу.
— Вить, ты как?
Виктор отодвинул тарелку. Встал. Снял с вешалки её пальто и подал.
— Пошли, — сказал он.
На лестнице он остановился на площадке и сказал, не глядя на неё:
— Прости, Нин. Я дурак был. Я думал, если не лезть, само затихнет.
— Оно не затихает, Вить. Оно растёт.
В понедельник в салон пришла Алиса. Села в кресло и сказала, что хочет каре.
— Тётя Нина, я только на минуту, мама не знает. Мне сказали отнести вам вот это.
Она положила на подлокотник пакет с мёдом из розетки, видимо, Лидия решила хоть как-то загладить. Нина взяла ножницы.
— Алиса, ты зачем пришла на самом деле?
— Я слышала, как папа с мамой на кухне говорили. Банк ему ещё в июле ипотеку одобрил, три миллиона. Но платить надо пятьдесят две тысячи в месяц, а папа говорит: зачем платить банку, если у тёти Нины квартира пустует. Мама сказала, что вы подпишете, потому что вы всегда подписываете.
Нина сняла с плеч девочки накидку и вытряхнула волосы.
— Спасибо, что сказала.
— А можно я к вам иногда приходить буду? Только маме не говорите.
Раиса, дождавшись, пока за Алисой закроется дверь, усадила Нину в своё кресло.
— Садись. Сегодня я тебя стригу. Сорок минут, и ни слова про родню.
Через неделю Лидия позвонила матери, которая стояла у Нины на кухне.
— Мам, Костик пришёл, у него беда. Он дом упустил, задаток пропал. Просит оформить мою двушку на него, чтобы заложить. Говорит, формальность.
— И что ты ответила? — спросила Нина, включив громкую связь.
— А я сказала: принеси справки, я посчитаю, — ответила Лидия. Голос у неё был усталый и совсем не медовый. — Мам, ты приезжай, я пенсию твою на карточку переведу. Нина, ты там?
— Тут.
— Ну вот, — сказала Лидия. — Я же не просто так.
Нина нажала отбой.
В субботу Виктор перевёз Прасковью Егоровну на новое место. Из вещей у неё нашлись раскладушка, два чемодана, икона, очки и баян в потрескавшемся чехле, который Нина вытащила из кладовки.
Двушка Клавдии Ильиничны встретила их запахом старых книг. Нина поменяла там замки и купила новый диван. Мать села на него осторожно, как гость.
— Комнат две, мам, выбирай любую. Договор безвозмездного пользования мы с Ольгой Романовной составили, подпиши вот тут. Это на случай, чтобы никто потом не сказал, что ты на птичьих правах. Карточка твоя вот, в сумке, и пин-код знаешь только ты.
— Мне много не надо, Ниночка.
— Надо, мам. Тебе всё надо.
Ключ от квартиры Нина повесила матери на шею на шнурок, как школьнице. Достала из чехла баян, расправила пересохший мех и поставила в угол.
— Сыграй мне «Ивушку», — попросила мать.
— Он не играет, мам. Мех потрескался.
— А ты всё равно.
Нина села на край дивана, потянула мех, и баян издал сиплый, смешной звук, будто вздохнул. Мать рассмеялась, первый раз за столько лет. Виктор из кухни крикнул, что чайник вскипел и кто будет с мёдом.
— Ты-то поела? — спросила мама, не вставая с дивана.
— Да, я продала участок. Да, одна. Нет, это не значит, что вы теперь имеете право на эти деньги!