— Ты вообще в своем уме, Олеся?! — голос Веры Степановны звенел так, что задребезжала одинокая чашка на сушилке. — Это квартира моего сына! Его квадратные метры! А ты тут порядки наводишь, как генеральша на плацу!
Олеся даже не обернулась. Она медленно домыла яблоко, стряхнула капли в раковину и только потом посмотрела на свекровь. Взгляд у неё был спокойный, даже скучающий, что бесило Веру Степановну больше любой истерики.
— Это моя квартира, Вера Степановна. Моя личная собственность. Документы на мое имя. И пока вы не научитесь стучать в дверь, а не влетать сюда с ключами, как к себе в кладовку, я буду говорить с вами именно так.
В дверном проеме кухни застыл Антон. Он был похож на школьника, которого вызвали к доске, а он не выучил урок. Плечи приподняты, руки в карманы, взгляд в пол. Жалкое, бесцветное зрелище. Олеся перевела взгляд на мужа, и в её зрачках мелькнуло что-то похожее на брезгливость.
— Антон, может, ты что-то скажешь? Или ты меня позвал завтракать, а сам привел родителей, чтобы они развлекали нас беседой о праве собственности?
— Ну Лесь… ну зачем ты так сразу заводишься? — промямлил он, ковыряя косяк ногтем. — Мама просто зашла узнать, как дела. У них там в мастерской опять заказов нет, им посоветоваться надо…
— Ой, да что ты перед ней оправдываешься! — вспыхнула Вера Степановна, срывая с шеи легкий платок и комкая его в руках. — Ты, Олеся, думаешь, если у тебя зарплата московская и пальцы в клавиатуру тыкаешь целыми днями, так ты уже королева? А мы, значит, быдло гаражное, которое не знает, как сайты делать? Мы людей чиним! Реальные машины, а не виртуальные картинки! А вы со своим интернетом даже масло поменять не умеете!
Олеся хмыкнула, взяла яблоко и громко им хрустнула. Этот хруст прозвучал как пощечина.
— Я умею зарабатывать деньги, на которые, собственно, и куплена эта квартира. И машины у меня нет, но если бы была, я бы смогла заплатить за ремонт нормальному сервису, где не обсуждают клиентов матом за спиной. Так что мы опять вернулись к финансам? Вы за этим пришли? В очередной раз занять на аренду бокса?
Из коридора выглянул Николай Матвеевич, отец Антона. Он так и стоял в ботинках, всем своим видом показывая, что задерживаться в этом «гадюшнике» не намерен, но дело требует жертв. Он кашлянул в кулак, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.
— Мы пришли не милостыню просить, Олеся. Мы пришли напомнить о родственных обязательствах. Ты месяц назад обещала помочь с продвижением. Говорила: «давайте сделаю вам нормальный сайт, приведу клиентов». А теперь сидишь и нос воротишь, когда всё катится в тартарары.
— Я не обещала, я предлагала план, — Олеся отложила огрызок и скрестила руки на груди. — Я набросала вам стратегию, расписала бюджет на рекламу и попросила доступ к фотографиям и ценам. Что сделали вы? Правильно. Ничего. Вы сказали, что «баба за компом» ничего не смыслит в настоящем мужском деле. Что мои «красивые кнопочки» только отпугнут суровых мужиков на джипах. Итог закономерен.
— Ты нам чужая, Олеся, — сказала Вера Степановна без обычного крика. Это прозвучало гораздо страшнее — как приговор, зачитанный без права на обжалование. — Ты всегда была чужая в нашей семье. В тебе нет души. Ты всё меряешь цифрами и бумажками. Ты забрала моего сына и заперла его тут, как цепного пса.
Антон вздрогнул и открыл было рот, но звука не вышло. Только воздух скрипнул где-то в гортани.
— Знаете, Вера Степановна, — Олеся понизила голос до шепота, и от этого стало еще напряженнее, — это лучшая новость за последние пять лет. Если я чужая, то вы ко мне не имеете никакого отношения. Ни родственного, ни финансового. Идите и решайте свои проблемы с мужчинами, которые вас окружают. Может быть, они вдруг починят всё без женской помощи.
Антон наконец отлепился от косяка и выдавил из себя самое убогое, что только можно было придумать в этой ситуации:
— Лесь… ну займи нам пятьдесят тысяч… Прямо сейчас. Очень надо. На неделю буквально. Вернем.
Олеся подошла к нему вплотную. Он был выше её на голову, но сейчас казалось, что она смотрит на него сверху вниз, как на раздавленное насекомое.
— Тош, ты стоишь в моей кухне. Твои родители только что назвали меня бездушной чужой тварью. Ты промолчал. Ты всегда молчишь, когда твоя мать клюет меня в темечко. А теперь ты просишь деньги? На что? На то, чтобы я заплатила за право быть униженной?
Повисла пауза. Такая плотная, что, казалось, вытяжка перестала жужжать, а солнечный свет за окном потускнел. Вера Степановна молча натягивала платок на плечи. Ноздри её раздувались. Николай Матвеевич взялся за ручку двери.
— Я пятнадцать лет жила без вас, Тош. И без твоей мамы, и без грязи в прихожей, и без вечного нытья, — Олеся говорила, почти не разжимая губ. — Я умею держать спину прямо. А ты так и не слез с маминых колен. В этом вся беда.
Она развернулась, прошла в спальню и захлопнула дверь. С той стороны послышался тяжелый стук — кажется, что-то швырнули в стену. То ли сапог, то ли стул. За окном противно зашуршали шины по мокрому асфальту. Дождь начинал поливать город с каким-то унылым, монотонным упрямством.
Антон вошел в спальню через час. Он крался, будто вор, хотя всё ещё имел комплект ключей. Олеся сидела на кровати, прямо на покрывале, и сосредоточенно складывала вещи в спортивную сумку «Найк». Там лежали носки, пара свитеров, ноутбук и папка с документами. Никакой косметики, никаких безделушек. Голый рационализм.
— Ты опять написала заявление, да? — его голос был сиплым, как будто он пил не просыхая неделю, хотя от него пахло только сигаретами и растворимым кофе.
— «Накатала», Тош, — поправила она его с усмешкой. — Я не «написала». Я подала иск. Бумаги у юриста. Развод и раздел имущества. Как ты любишь говорить: «по-нашему, по-пролетарски».
— Ты совсем с катушек слетела? Из-за одной ссоры? Можно же было просто остыть, поговорить… Зачем рубить сплеча?
Олеся застегнула молнию с таким остервенением, что зубья жалобно взвизгнули. Она резко выпрямилась. Волосы, обычно убранные в пучок, рассыпались, и она стала похожа на ведьму из хорошего триллера — красивую, злую, но справедливую.
— Поговорить? Давай поговорим. Твоя мать две недели назад при всех, в кафе, сказала, что я «нагуляла повышение по карьерной лестнице». Твой отец вчера спросил, «не многовато ли я жру». Ты всё это слышал. Ты стоял и улыбался, идиотской своей улыбкой, чтобы не дай бог их не оскорбить. Ты меня ни разу не защитил. Ты просто прятался за мою спину, пока в меня кидали камнями.
— Ну ты же знаешь, какие они… Это ж простые люди. Без вот этой вашей корпоративной этики. Они любят тебя, просто любовь у них такая… своеобразная. Шершавая. Мужицкая.
— Шершавая? — Олеся расхохоталась, и смех этот был похож на лязг железа. — Это не любовь, Тош. Это террор. И знаешь, что самое страшное? Ты сдал меня с потрохами, когда твой братец Семён заявил, что я «сижу на твоей шее». Ты же знаешь, что последние три года весь бюджет держался на мне. Твоя мастерская приносила копейки, которые ты тут же уносил маме на «поддержку штанов».
Он сжал кулаки, и костяшки побелели.
— Я люблю тебя, Олесь. Люблю до трясучки. Но пойми, мама — это святое. Это данность. Я не могу её вычеркнуть, как ошибку в Excel. Это природа.
— А я — не природа? Я просто функция, да? — она швырнула в него ключи от машины. Он поймал их рефлекторно, у самого лица. — Твоя природа, Тош, это инфантильность. Ты просто удобно устроился между двух огней: пока мать орала, я зарабатывала, пока я пахала, мать кормила тебя борщами. Ты всё проспал, родной. Я не хочу быть твоей баррикадой. Я хочу быть свободным человеком, который просыпается утром и не слышит визга в коридоре.
— Ты правда выгоняешь меня? Прямо сейчас? — он задышал ртом, хватая воздух, как рыба на крючке.
— Нет, Антон. Я ухожу сама. Это мой принцип. Я оставляю тебе эту квартиру на неделю, чтобы ты вывез свои старые покрышки из кладовки и свой спортивный инвентарь. Потом сюда придут риелторы. Ты не остаешься. Ты просто перестаешь быть частью моей жизни.
Он смотрел на сумку, на её прямую спину, на то, как легко и быстро она завязывает шнурки на кроссовках, и вдруг отчетливо понял: это не спектакль. Это конец. В горле образовался ком, но даже слез не было. Только сухость и жжение, как будто он залпом выпил уксус.
В дверь настойчиво затрезвонили. Олеся, не глядя в глазок, распахнула дверь.
На пороге, как ни в чем не бывало, стояла Маша, жена брата Семёна. При полном параде, в бежевом пальто, с трехлетним Пашкой на руках. Ребенок с аппетитом грыз бублик, крошки сыпались прямо на лестничную клетку.
— Олесь, привет! — защебетала Маша, поправляя ремешок на плече. — Слушай, мы тут с Сёмой ну никак, просто завал, надо срочно в налоговую. Ты можешь посидеть с Пашкой часика три-четыре? Ты же всё равно по удаленке. Чего тебе стоит? Ну а что, мы же родственники, должны выручать.
Олеся замерла на мгновение. Она вспомнила, как три дня назад эта же самая Маша, до блеска начищенная, с таким же сладким голоском, рассказывала на семейном ужине, что «Олеся слишком много о себе возомнила» и что «нечего было брать в жены эту фифу с высшим образованием».
Олеся прислонилась плечом к косяку и сложила руки на груди. Улыбка тронула её губы. Почти нежная, почти родная.
— Машуль, солнышко, ты что-то перепутала. Я тебе не родственница. Я тебе никто. Я чужая. Вы же сами так решили, общим семейным советом. И няня из меня, знаешь ли, никакая. Я детей только в теории люблю, а на практике предпочитаю дедлайны.
— Да ты что такое говоришь! — всплеснула руками Маша, чуть не выронив Пашку. — При чем тут взрослые обиды? Ребенок ни в чем не виноват! Это же семья!
— Ребенка жалко, — серьезно кивнула Олеся. — Но его мать должна была думать, прежде чем поливать грязью того, кого потом просит об услуге. Идите к бабе Вере. Она ж у вас святая. Пусть она с внуком посидит. У неё сейчас как раз полно свободного времени: бизнес-то ваш папин встал. Вот пусть и наслаждается.
Олеся мягко, но неумолимо оттеснила Машу за порог и закрыла дверь перед её изумленным, вытянувшимся лицом. Щелчок замка прозвучал как автоматная очередь.
Из кухни послышался звон. Антон стоял над раковиной и тупо смотрел на свою ладонь. Он держал кружку, свою любимую кружку с надписью «Лучшему мужу», и она треснула прямо в его пальцах. Осколок оцарапал кожу, выступила капелька крови. Антон смотрел на неё, как на расплывающуюся кляксу, и не двигался. Он даже не почувствовал боли.
Олеся прошла мимо него, не повернув головы. В прихожей она остановилась у зеркала. Достала телефон.
— Добрый день, Светлана. Это Олеся Романова. Вы мне звонили вчера по поводу лофта в «Москва-Сити». Да, предложение ещё в силе? Отлично. Я беру. Прямо сейчас высылайте договор. Переезд завтра утром. С чистого бетонного пола. Без чужого хлама.
Она вышла на лестницу и хлопнула железной дверью так, что эхо ушло вниз по пролетам до самого первого этажа. В груди что-то тяжело проворачивалось, словно огромный ржавый механизм сходил с мертвой точки. Это было больно. Но это было движение вперед.
Переезжаешь к бабушке, — сказал отец