Баба Катя перехватила Ольгу у самого прилавка, вцепилась пальцами в рукав куртки.
— Оль, а ты знаешь, что мать твоя Регине магазин расширила? Ткани теперь на весь этаж, я сама видела. И Юльке кухню поставили, гарнитур немецкий, тысяч на пятьсот.
Ольга держала два пакета — творог и гречку. Тонкий целлофан резал пальцы. Она поставила пакеты на прилавок.
— Когда поставили?
— Да с месяц уже. Ты что, не в курсе?
Не в курсе. Ольга работала бухгалтером на молочном комбинате в райцентре, сорок минут от деревни, и приезжала к родителям по субботам — так договорились три года назад. В прошлую субботу мать не сказала ни про магазин, ни про кухню. Мать вообще последний год говорила мало, всё больше жаловалась, что времянка холодная.
Ольга забрала пакеты, кивнула бабе Кате и пошла к машине. По дороге в голове крутилось не «как они могли», а арифметика, привычная, бухгалтерская. Страховку за дом дали два года назад — три миллиона двести тысяч. Куда столько ушло, если родители до сих пор живут в двадцати пяти метрах с электрическим обогревателем и туалетом во дворе?
Дорога до деревни шла через два поля и мост, который каждую весну подмывало. Времянку поставили сразу после пожара: сосед привёз с работы бытовку, добавили веранду, отец сам обшил вагонкой. Двадцать пять квадратов на двоих, обогреватель в углу, вода из колонки на улице, туалет за баней — единственной, что уцелела.
Дом сгорел два года назад, в июле. В грозу выбило старую проводку, занялось на чердаке. Кирпичный, крыша в два ската, сто тридцать метров, пятнадцать соток — строили сами, всей семьёй, тридцать с лишним лет назад. В тот вечер отец с матерью были в райцентре, на плановом приёме у врача. Пока доехали обратно, тушить было уже нечего.
Обошлось без пострадавших. Ольга приехала первой — три часа гнала из райцентра, привезла обогреватель и продукты, организовала переезд во времянку. Регина приехала через день. Юля — через два.
Отец сидел на лавке у времянки, чинил петлю на калитке. Руки в масле, отвёртка соскальзывала. Увидел Ольгу, кивнул.
— Мать внутри, кашу варит.
— Пап, а калитку давно так болтает?
— Да с зимы. Регина обещала Аркадия прислать, тот всё не едет.
Мать вышла на порог, вытерла руки о фартук.
— Оленька, наконец-то.
— Мам, я по субботам.
— Знаю. Просто скучно тут, одни с отцом целыми днями. Приезжала бы почаще.
— Я по субботам, — повторила Ольга.
Мать промолчала, но лицо сделала такое, будто её не услышали.
Стол вынесли во двор — на день рождения отца, восемьдесят один год. Регина приехала с Аркадием и тортом из райцентра, Юля — с двумя банками варенья и детьми. Разговоры шли обычные: про урожай, про то, что дорогу опять не отремонтировали.
После чая мать вдруг заплакала. Тихо, ровно, будто давно готовилась.
— Дети, я вас вместе собрала. Я ведь долго не протяну, вы же видите, как мы живём. Времянка холодная, я старая, сердце шалит. Помогите матери.
Регина первой нарушила тишину.
— Мам, я бы с радостью, но у меня кредит, магазин на нём весь, я по сто тысяч в месяц банку отдаю.
— Мам, у меня двое, — сказала Юля. — Старший в институт готовится, репетиторы, сами понимаете, сколько это.
Мать посмотрела на Ольгу — взгляд другой, мягкий, почти льстивый.
— Оленька, ты у нас с руками. Ты справишься. Ты всегда сильная была, в отца.
— Оль, ты одна, — подхватила Регина. — У тебя дочка большая, институт скоро заканчивает. А у нас с Аркадием всё в бизнес зарыто. Помоги маме, а мы уж как сможем, по чуть-чуть.
— Ты бухгалтер, — добавила Юля. — Зарплата стабильная. Ну по сорок тысяч в месяц могла бы матери подкидывать.
Ольга держала в руках пустую кружку. Дочка большая. Настя на платном, сто восемьдесят тысяч в год, и это только за учёбу — общежитие второй год мест не даёт, снимает комнату вдвоём с однокурсницей, ещё двенадцать тысяч в месяц с Ольгиной стороны. Про это в семье не знал никто, кроме Паши, да и тот не знал всей суммы. Полгода назад Ольга взяла подработку — ведёт бухгалтерию у частника, что держит шиномонтаж на трассе, ещё двадцать пять тысяч в месяц, по вечерам, после комбината. Тоже никто не знал.
Она поставила кружку на стол. Аккуратно, без стука.
— Я подумаю.
Отец на неё посмотрел, но ничего не спросил.
Вечером, уже дома, позвонила Настя.
— Мам, хозяйка комнату сделала дороже, с сентября на три тысячи больше просит. Я просто заранее говорю.
— Хорошо, разберёмся.
Ольга положила трубку, достала тетрадь, где вела расчёты отдельно от общего бюджета — Паша знал только, что «дочке помогаем». Сто восемьдесят тысяч в год за учёбу — пятнадцать в месяц. Комната сейчас двенадцать, с сентября пятнадцать. Итого тридцать в месяц. Зарплата на комбинате — сорок пять тысяч, подработка — двадцать пять, остальное семейное — на Паше.
Она посчитала на телефоне, хотя цифры знала наизусть. Без подработки не сходилось.
Год назад она спросила у матери про страховку и получила: «Оль, я потом расскажу, не сейчас». Вспомнила это именно в тот вечер, глядя на экран.
Про апрельскую поездку в Росреестр Ольга вспомнила через неделю после дня рождения. Тогда переоформляли участок после пожара, и отец рылся в старой папке, искал технический паспорт на времянку. Среди бумаг мелькнул синий бланк: страховой полис, печать, фамилия отца в графе «страхователь». Она тогда ничего не сказала — просто запомнила номер и название компании.
Напросилась к отцу «взять кое-какую выписку, для тех же росреестровских дел». Отец не стал переспрашивать. В страховой компании в райцентре девушка в окошке попросила паспорт не Ольгин, а отцовский: запрос имел право сделать только сам страхователь.
— Пап, ты страхователь, тебе положено, — сказала Ольга, протягивая ему бланк. — Распишись, я заполнила.
Справку выдали через неделю, платно — шестьсот рублей за копию. В ней чёрным по белому: выплата три миллиона двести тысяч поступила на счёт Константина Петровича, страхователя, и через две недели переведена на счёт Инны Аркадьевны.
По счетам матери Ольга посмотрела отдельно — попросила выписку под предлогом «хочу помочь с налогом на депозит». Мать почему-то не отказала. Переводы совпадали: миллион четыреста — Регине, миллион триста — Юле, пятьсот — на депозит.
В юридическую консультацию Ольга сходила отдельно, за приём взяли две тысячи пятьсот.
— Пока родители живы, выплата за общее имущество — их совместная собственность, оба вправе ею распоряжаться, просто так это не оспорить, — объяснила юрист, женщина лет сорока. — Другое дело — личные, добрачные или унаследованные деньги одного из супругов, вложенные в то же имущество. Тогда при разделе — при разводе или наследстве — этому супругу может причитаться больше половины. Само по себе это не значит, что деньги «принадлежат» ему одному. Но при разделе это весомый довод, и его надо доказывать документами.
Ольга вспомнила рассказ отца, который слышала раза три за жизнь, вскользь: ещё до свадьбы ему от бабки досталась комната в Гусь-Хрустальном, а в девяносто восьмом он её продал и вложил деньги в перестройку дома — тогда меняли крышу и достраивали второй этаж. В той же апрельской папке нашёлся и договор купли-продажи той комнаты — пожелтевший, с печатью девяносто восьмого года. Отец хранил его все эти годы. В БТИ Ольга подняла архив: реконструкция дома датирована тем же годом.
Сложила бумаги в картонную папку. Не для суда — для разговора.
В субботу Ольга приехала как всегда. Достала из сумки не варенье и не гостинец, а папку, потрёпанную по углам. Положила на клеёнку, рядом с сахарницей.
— Мам, пап. Давайте поговорим.
Мать напряглась сразу, убрала руки со стола на колени.
— Оль, ты чего…
— Я не претендую на прошлое, — сказала Ольга ровно. — Регина взяла миллион четыреста — пусть, я не буду требовать назад. Юля взяла миллион триста — тоже её дело, у неё дети. Но вот эти пятьсот тысяч. — Она достала лист, положила поверх. — Они на депозите, оформлен на маму. А выплата вся пришла на счёт папы. Пап, ты страхователь. Ты знаешь, что имеешь право сам, единолично, эти деньги снять?
Отец долго молчал. Взял справку, надел очки, которые обычно носил в кармане рубашки.
— Ин, — сказал он тихо, впервые за вечер обращаясь к жене не через «мать». — А я и не знал.
— Костя, это же на похороны отложено, — мать дёрнулась, потянулась за листом.
— Ин, а на дом-то новый — что? Мы два года в двадцати пяти метрах живём, а деньги все ушли, кроме похоронных.
— Пап, и ещё. — Ольга достала вторую бумагу. — Вот договор от девяносто восьмого года, ты его сам столько лет хранил, — на комнату в Гусь-Хрустальном, которую ты продал ещё до свадьбы с мамой. Деньги пошли на перестройку дома, крышу тогда меняли и второй этаж достраивали. Это даже тогда не мамины деньги были. Юрист сказала, при разделе это твой довод — что тебе может причитаться больше половины. А не так, что всё поделили и раздали, как мама сама решила.
Мать выпрямилась, голос из жалобного стал звонким:
— А что мне было делать — у Регины магазин, у Юльки дети! Куда мне их было девать, деньги эти, себе, что ли?!
Осеклась. Поняла, что сказала лишнее. Отец смотрел на неё — не привычно и покорно, как тридцать лет, а как-то со стороны, будто увидел за одним с ним столом чужую женщину.
— Я не для суда это принесла, — сказала Ольга, вставая. — Просто чтобы ты знал, пап. Дальше сам решай.
Она не осталась на чай. Папка так и лежала на клеёнке, рядом с сахарницей, когда Ольга закрывала за собой дверь.
Дома, за ужином, Паша спросил напрямую:
— Оль, а ты для чего это всё затевала? Тебе что, эти пятьсот тысяч нужны были?
— Не в деньгах дело, — сказала Ольга, хотя сама не была до конца уверена, что это правда.
— А в чём тогда?
Она не ответила сразу. Может, чтобы отец знал, что вправе сам решать. Может, чтобы мать хоть раз не смогла сделать вид, что всё справедливо.
Через неделю отец сам, на автобусе, съездил в райцентр — первый раз за два года выбрался куда-то без матери. В банке перевёл деньги с депозита на свою карту. На строительном рынке расплатился картой за готовый утеплённый вагончик, шесть на три метра, триста восемьдесят тысяч. Ещё пятьдесят ушло на подключение электричества и мини-скважину — тоже по счёту, безналично. Через две недели вагончик стоял рядом со времянкой, на фундаментных блоках.
— Инна, ты со мной сюда, — сказал отец, когда всё было готово. — Времянка ваша холодная, а тут утеплитель нормальный, теплее будет.
Мать посмотрела на вагончик, потом на времянку, где прожила два года, где стояла её плита, её посуда, её иконки в углу.
— Я тут, с плитой. Никуда не поеду.
Отец не стал спорить. Перенёс в вагончик свою кровать, свои вещи, повесил на гвоздь фотографию сорокалетней давности — они с матерью на свадьбе.
Регина узнала о вагончике только через две недели — скорее всего, от той же бабы Кати. Приехала срочно, без предупреждения.
— Пап, ты как?! Ты чего деньги снял, у мамы даже не спросив?!
— Регин, ты за папу не волнуйся, — ответил отец спокойно. — Ты за маму волнуйся. Она с тобой в бизнес вложилась — вот к тебе теперь и поедет, если ей холодно станет. Ты магазин на её деньги расширила — вот и грей магазином.
Регина постояла, ничего не ответила, уехала тем же вечером. К матери во времянку даже не зашла.
Юля приехала через месяц, привезла торт, как обычно. Отец посмотрел на неё через стол.
— Юль, у тебя двое детей. У Ольги — одна. Она не хныкала, что ей на квартиру не дали, хотя ей тоже не дали, если ты не в курсе. Ты хныкала. Ты у матери миллион триста взяла. Не забудь это, когда в следующий раз про «мне тяжелее всех» рассказывать будешь.
Юля покраснела, промолчала, уехала раньше обычного. Торт остался на столе нетронутым.
Аркадий приехал к Ольге домой через две недели, привёз пакет клубники со своего участка, поставил на стол, не раздеваясь толком.
— Оль, я с Региной поговорил. Она поняла, что перегнула. Ты не обижайся сильно.
— Аркадий, я не на неё одну обиделась, — сказала Ольга. — Я на то, что тридцать лет одно и то же. А мне всё объясняют, что я сильная и справлюсь сама.
Аркадий не нашёл, что ответить, уехал быстро.
Отец позвал Ольгу на новоселье в вагончик через месяц после всей истории, буднично, по телефону: «Приезжай, чаю попьём, я тут обжился».
Настя накануне позвонила — нашла подработку в кофейне рядом с общежитием, три вечера в неделю, тысяч десять сверху. «Мам, тебе полегче будет», — сказала так, будто просто хорошая новость, не докапываясь, откуда мать все эти месяцы брала лишние деньги. Ольга сказала «умница» и объяснять ничего не стала.
Приехала в субботу, привезла обогреватель — новый, мощнее старого раза в три, двенадцать тысяч рублей, из тех денег, что зарабатывала у частника. Отец распаковал коробку прямо во дворе, повесил обогреватель на кронштейн над кроватью, проверил, дотягивается ли провод до розетки.
Мать в это время сидела во времянке одна, дверь была прикрыта, из-за неё доносился телевизор. Регина второй месяц не приезжала — «мам, у нас с папой сложно». Юля навещала раз в месяц, всё с тем же тортом. Отец заходил к матери на два часа в день, потом возвращался к себе.
Ольга сама протянула провод от обогревателя вдоль стены, закрепила скотчем, чтобы отец не запнулся в темноте. Налила ему чаю из термоса, села рядом на второй раскладной стул. Свой.
Сожитель скрыл, что у него есть дочь