— Я уже сказал Виталию с Раисой — пусть живут у нас на даче. Всё лето.
Оля опустила половник в кастрюлю. Медленно. За кухонным столом сидел муж, Сергей, и говорил это в спину, будто между делом, будто про погоду.
— Кто сказал? — переспросила она.
— Ну я. А чего тут решать-то.
Вот так. Не «давай обсудим». Не «как ты смотришь». Уже сказал. Уже пообещал. За неё, за её лето, за её июль, который она год выкраивала между двумя проектами.
— Серёж. У нас дача. Наша. Одна.
— Ну и что, что наша. Места полно.
Места было ровно на них двоих. Домик в шесть на восемь, две комнаты, веранда. И вот теперь туда «на всё лето» въезжали Виталий с Раисой — родня Сергея из-под Рязани, которых Оля видела один раз, на свадьбе, восемь лет назад.
— А кто их кормить будет? — спросила она. — Я? С удалёнки, между созвонами?
— Да они сами. Не маленькие.
— Ты вот прям уверен.
Оля вытерла руки о полотенце. Третий раз за это лето кто-то решал за неё. В мае Сергей позвал шашлык на двадцать человек — она узнала, когда мясо уже мариновалось. В июне отдал отцу их машину «на пару недель» — катались до сих пор. Теперь дача.
Работа у неё горела. Аналитик на удалёнке, двести тысяч в месяц, и эти двести именно потому, что она пашет, а не разливает чай гостям. А дача — единственное место, где ноутбук открывается под яблоней и никто не дёргает.
— Хорошо, — сказала она наконец. — А кто им бельё стелить? Кто плитку освободит? Я варенье собиралась варить.
— Оль, ну ты чего. Свои же люди.
Свои. Она этих своих не знала совсем.
В дверь заглянула Тамара Ивановна, свекровь. Она гостила у них третью неделю — тоже, к слову, никто Олю не спрашивал.
— Что за шум? — Тамара Ивановна прошла к столу, села, поправила на пальцах два тонких кольца. — А, деревенские Серёжины едут? Ну-ну. Я так и знала, что этим кончится.
— Мам, не начинай, — буркнул Сергей.
— А я что. Я молчу. — Она поджала губы. — Только я ради вас, между прочим, всю жизнь клала. Ночей не спала. А теперь в своём же доме… то есть в вашем… как приживалка. Ну ничего. Я потерплю. Я привыкла терпеть.
Вот это был её жанр. Не крик — жертва. Тамара Ивановна никогда не повышала голоса. Она вздыхала. Она клала жизнь. И от этого хотелось провалиться сквозь землю.
— Никто вас не гонит, — сказала Оля ровно.
— Да я же вижу, что мешаю. Всем тут мешаю. — Свекровь погладила скатерть. — Я ж ради Серёженьки последнее отдавала. А как состарилась — так и уголка нет. Ну ладно. Сидите без меня, я в комнате полежу.
Она встала и ушла — медленно.
Оля стояла у плиты. Серёженька. Последнее отдавала. Она хорошо знала цену этому «последнему». Первый взнос за их квартиру — восемьсот тысяч — внесла сама Оля, из добрачных накоплений, до свадьбы ещё, целевым переводом застройщику. А по версии Тамары Ивановны выходило, что квартиру «подняли на материнские».
Ладно. Гости так гости.
Виталий с Раисой приехали в субботу, в дождь. Оля ждала — сейчас начнётся: где полотенца, а что на ужин, а тесновато у вас.
Из машины первым вылез крупный молчаливый мужик в дождевике, вытащил два ящика.
— Здрасьте, — сказал Виталий. — Мы тут… это. Своё привезли. Чтоб не объедать.
В ящиках была картошка, банки, три пакета мяса, коробка яиц от своих кур. Раиса, маленькая, быстрая, уже разувалась на пороге и говорила:
— Олечка, вы нас не стесняйтесь. Мы в дальней комнате, мы тихо. Дождь вон зарядил, вы работайте, а я обед сама.
— Сама? — переспросила Оля.
— Ну а как. Не сидеть же на вашей шее.
Оля не нашлась. Она приготовила отпор на «подай-принеси», а тут привезли еду и попросили не мешать работать.
Дождь лил трое суток. Дача превратилась в ковчег: все заперты под одной крышей. И вот тут, в тесноте, где обычно и начинаются войны, — не началось ничего.
Раиса встала первой и накрыла завтрак. На всех.
— Мам, а вам без соли, я помню, вы говорили про давление, — сказала она Тамаре Ивановне, которую видела второй раз в жизни.
Тамара Ивановна поджала губы:
— Откуда вы знаете про моё давление.
— Серёжа обмолвился. Я и отложила вам отдельно.
Виталий за три дня молча починил калитку, которая висела на одной петле два года. Подтянул кран на веранде — тот капал с прошлого лета. Перебрал крыльцо, где доска ходила ходуном.
— Не люблю, когда болтается, — сказал он всего и вернулся к работе.
Оля работала под этот стук молотка и ловила себя на странном. Ей не мешали. Впервые за лето её никто не дёргал. Обед появлялся сам. Ноутбук стоял открытый, и никто не спрашивал, скоро ли она освободится.
На четвёртый день, когда распогодилось, Раиса взяла к себе соседского пацана и своего внука — они гостили у Виталия — и увела обоих на пруд. Вернулись мокрые, счастливые, с ведром карасей.
— Соседский-то, Мишка, всё один сидел, — сказала Раиса. — Родители на работе, бабка не ходит. Я его с собой и беру, чего ему куковать.
Тем же вечером за стол сел Сергей — тот самый Сергей, который «всё решил», — и, не глядя на жену, объявил:
— Слушайте, а чего вам в августе уезжать. Оставайтесь. Правда. Места ж хватает.
Опять. Опять решили за неё. Оля отложила вилку.
Только теперь внутри что-то не сходилось. Раздражение было — а злости не было. Потому что за эти дни она ела то, что не готовила. Работала, когда хотела. Калитка не скрипела. Кран не капал.
— Виталий, — сказала она осторожно. — А сколько мы вам должны за продукты? Вы полдачи кормите.
Виталий отмахнулся, как от мухи:
— Да бросьте. Свои же люди.
Свои. Опять это слово. Только теперь оно звучало иначе.
Тамара Ивановна за столом всё вздыхала:
— Ну да, вам-то деревенские хороши. А я, значит, лишняя. Я ж только мешаю.
— Никто не лишний, — сказала Раиса просто. И положила ей добавку. — Ешьте, Тамара Ивановна. Вы тощая, вам нельзя.
И тут случилось. Свекровь, привыкшая, что за жертву положено виниться, — растерялась. Ей нечем было давить. Раиса не спорила, не оправдывалась, не бросалась мирить. Просто накладывала еду и не принимала войну.
— Я, между прочим, всю жизнь одна тянула, — попробовала свекровь ещё раз, помягче.
— И я одна, — сказала Раиса. — Виталий на вахте по полгода. Ничего, живём.
И всё. Жаловаться было некому — дуэта не вышло.
А потом Оля узнала про соседского Мишку случайно.
Она вышла к забору выбросить очистки, и тётя Валя, соседка через два участка, окликнула:
— Оль, а родня-то ваша — золото. Мишке-то ботинки купили. Он в рваных бегал, мать всё некогда. Раиса твоя в райцентр съездила и купила, размер угадала. И удочку ему. Он теперь как хвостик за ними.
— Какие ботинки, — не поняла Оля.
— Да новые! Мишка мне сам похвастался. Просил не говорить, что чужие купили, — стеснялся. Ну я тебе-то скажу.
Оля стояла у забора. Люди, которых она восемь лет считала обузой, за неделю починили ей дачу, кормили её стол и обули чужого ребёнка. Молча. Без единого слова благодарности себе.
Вечером она полезла в память — что она вообще про них знает. И вспомнила то, о чём восемь лет старалась не думать.
Когда они с Сергеем расписывались, Виталий с Раисой собирались на свадьбу. Оля тогда, дёрганая, замотанная, сказала мужу: не зови ты этих, из деревни, неудобно, гости солидные будут. И Сергей не позвал. А они всё равно прислали деньги — тридцать тысяч, немалые для них, — и открытку. А она даже не позвонила спасибо. Постеснялась деревенской родни.
Восемь лет назад она их вычеркнула. А они приехали как ни в чём не бывало.
Уезжали в конце августа. Оля вышла провожать — и вот тут поймала себя на том, чего не ждала: не облегчение. Ком. Настоящий.
Соседский Мишка стоял у калитки в новых ботинках и ревел в голос, вцепившись в рукав Виталия.
— А вы когда приедете? Дядь Виталь, а вы приедете?
— Приедем, — сказал Виталий и потрепал его по макушке. — Куда ж мы денемся.
Раиса обняла Олю коротко, по-деревенски крепко.
— Ты работай, работай. Не растворяйся ты в них во всех. Себя-то тоже надо.
Оля кивнула. Слов не было.
Машина уехала. Тамара Ивановна стояла на крыльце, поджав губы, и ей впервые за месяц нечего было сказать — потому что жаловаться теперь было не на кого.
Уже в доме, убирая дальнюю комнату, Оля нашла на подоконнике конверт. Внутри — деньги и квитанция. Виталий за эти недели вызвал мастера, оплатил и переделал всю электрику на даче — старую, аварийную, ту, что Сергей три года собирался «когда-нибудь». Восемнадцать тысяч. И записка печатными буквами: «Проводка была плохая, опасно. Мы починили. Не серчай, что без спросу. В.»
Без спросу. Как и всё в это лето решали без неё. Только теперь она стояла с этим конвертом и понимала: вот это «без спросу» — единственное за всё лето, за которое хотелось не злиться, а догнать машину.
Прошло две недели.
Свекровь уехала к себе и звонила Сергею жаловаться, что «деревенские Ольку настроили» и что невестка стала «дерзкая» — трубку матери берёт через раз. Оля слушала это из соседней комнаты и не вмешивалась. Пусть.
Тётя Валя через забор доложила: Мишку теперь Раиса зовёт к себе на осенние каникулы, мать отпускает — рада, что ребёнок при деле.
Сергей всё лето был уверен, что это он «удачно позвал родню», и Оля не спорила — он ведь и правда позвал, единственное полезное, что решил за неё за всё лето.
А Оля набрала рязанский номер, который восемь лет пролежал в телефоне без единого звонка.
— Раиса? Это Оля. Приезжайте на майские. И Мишку берите. — Помолчала. — И спасибо. За проводку. И за всё.
Конверт с квитанцией она убрала в ящик стола. К свадебной открытке, которую все восемь лет прятала подальше.
Еще будешь жалеть, что упустила меня