— Стол-то бедненький! У приличных людей так гостей не встречают, деточка!
Тамара Игнатьевна замерла в дверях кухни, окинула взглядом накрытый стол и поморщилась, будто наступила во что-то. Люба, стоя у плиты с половником, обернулась. Дело было в её квартире, в субботу, на дне рождения внучки — сватья приехала первой и, как всегда, без единого пакета в руках.
— Здрасте, Тамара Игнатьевна, — сказала Люба. — Проходите, разувайтесь.
— Прошла уже, — сватья прошагала прямо к столу в уличных босоножках. — Я гляжу, ты опять салаты в этих мисках подаёшь. У приличных людей салатники стеклянные, отдельные под каждый. А это что? Общий котёл, как в столовке.
Она приподняла крышку с кастрюли, заглянула внутрь.
— Оливье на майонезе. Ну конечно. У нас так не принято, мы на сметане делаем, легче для желудка.
Люба положила половник. Ничего не сказала.
Тамара Игнатьевна села во главе стола, хотя её туда никто не звал. Расправила на коленях свою кофту с блестящими пуговицами, поправила крупную брошь у горла. Взяла вилку, повертела.
— Вилки-то не начищены. У нас в приличном доме приборы содой трут перед гостями. А у тебя пятна.
За столом сидели уже человек восемь. Дочь Любы — Настя — на другом конце нянчила именинницу, четырёхлетнюю Мирославу. Зять Костя изучал что-то в телефоне и на реплики матери не реагировал, будто их не было. Рядом со сватьёй примостилась её родная сестра, Галина Игнатьевна — такая же сухая, с поджатыми губами.
— Да-да, — подхватила Галина. — У нас так не принято. Приборы — это первое, что гость видит.
— Первое, — эхом откликнулась Тамара Игнатьевна.
Люба разложила по тарелкам горячее. Курица с картошкой, домашняя. Поставила перед сватьёй первой — так уж повелось за пять лет, что легче положить первой, чем слушать про уважение к старшим.
— Курица опять магазинная? — Тамара Игнатьевна ткнула вилкой в грудку. — Бройлер накачанный. У нас так не принято, мы у фермера берём. Ну да ты откуда фермера возьмёшь, на твою-то зарплату библиотекаршную.
Костя поднялся, буркнул «я на балкон» и вышел. Дверь на лоджию закрылась.
Люба села на своё место с краю. Взяла вилку — ту самую, «нечищеную». Пять лет одно и то же. Пять лет по одному сценарию: инспекция стола, лекция про приличия, а на выходе — судочки. Она давно посчитала. Каждый праздник Тамара Игнатьевна увозила еды тысячи на полторы — Люба однажды прикинула по чекам, скуки ради: майонез, курица, колбаса на нарезку, торт. За год набегало на приличную сумму, а сватья ни разу не то что продукты — коробку конфет к чаю не принесла.
Квартира, к слову, была Любина. Однушку в Кашире она получила от матери, продала за три двести, добавила своё, накопленное за двадцать два года в библиотеке, взяла ипотеку — и вот, двушка на окраине, восемь лет платежей ещё впереди. Тамара Игнатьевна об этом знала — и всё равно каждый раз говорила «у приличных людей», будто Люба тут приживалка.
— Настенька, — сватья повысила голос через весь стол. — Ты бы мать научила стол накрывать. Стыдно перед людьми. Придёшь к приличным — а ты и не знаешь, с какой стороны нож кладут.
Настя опустила глаза в тарелку.
— Мам, ну потерпи, — тихо сказала она Любе, наклонившись. — Ради Миры, ради мира давай. Праздник же.
— Я терплю, — ровно ответила Люба.
Мирослава уронила ложку. Люба нагнулась, подняла, вытерла, дала чистую. Выпрямилась как раз к моменту, когда Тамара Игнатьевна уже открывала следующую тему.
— И торт-то, я гляжу, покупной, — она кивнула на коробку у холодильника. — Из «Пятёрочки», небось. Ценник вон не оторвала.
На ленте действительно белел ценник. Триста двадцать рублей.
— У нас так не принято, — вставила Галина.
— Не принято, — кивнула сестра. — Мы, если внукам, то домашний. С кремом заварным. Но это ж уметь надо.
Люба встала. Прошла к холодильнику. Достала лимонад для детей, поставила на стол. Ничего не сказала. Настя посмотрела на неё с благодарностью — приняла молчание за смирение.
Гуляли часа три.
Тамара Игнатьевна ела основательно, не забывая между кусками комментировать. Картошка недосолена. Огурцы малосольные она бы сама лучше сделала, у неё рецепт от матери. Компот жидкий. Салфетки бумажные, а у приличных — тканевые. Галина поддакивала, синхронно, как вторая половина одного механизма.
Костя вернулся с балкона, посидел десять минут, снова ушёл — теперь «покурить». На балкон Костя уходил чаще, чем к столу возвращался.
Когда дошли до чая, Тамара Игнатьевна отодвинула чашку и деловито оглядела остатки.
— Ну, что тут у нас недоеденное. Курица осталась, салат почти целый. Настя, дай-ка мне баночки, что ли. Чтоб не пропало добро.
Люба уже знала эту часть наизусть. Судочки. Всегда судочки. Стол, который «бедненький» и «неприличный», волшебным образом становился достойным того, чтобы уехать к сватье в холодильник.
Настя засуетилась, полезла в шкаф за контейнерами.
— И оливье клади, — командовала Тамара Игнатьевна. — И курочку. Селёдку под шубой всю давай, детям вредно жирное. Торт пусть внучке останется, а вот колбаску заверни, колбаска хорошая, дорогая, чего ей тут лежать.
Через двадцать минут сватья с сестрой уходили. В руках у каждой — по два туго набитых пакета. У порога Тамара Игнатьевна обернулась.
— В следующий раз стол получше сделай, Люба. Стыдно ж. У приличных-то людей не так.
Дверь закрылась. Люба вернулась к раковине.
Настя подошла сзади.
— Мам, спасибо, что не завелась. Я знаю, тяжело. Но она пожилая, характер такой. Давай просто до её юбилея дотерпим, а там…
— Дотерпим, — сказала Люба. — А там посмотрим.
Юбилей у Тамары Игнатьевны был через две недели. Шестьдесят пять. Отмечать решили опять же у Любы — «у тебя кухня больше, а у меня ремонт не доделан». То, что накрывать, готовить и мыть будет Люба, обсуждению не подлежало.
Люба готовилась основательно.
Она сходила на рынок, взяла ту самую фермерскую курицу, про которую сватья все уши прожужжала. Начистила приборы содой — до блеска. Достала из серванта стеклянные салатники, по штуке под каждый салат. Погладила тканевые салфетки, купленные специально. Торт заказала в кондитерской — заварной крем, как «у приличных». Ценник, само собой, отрывать было нечего.
А ещё Люба напечатала карточки. Маленькие, плотные, как в ресторане. И положила по одной у каждой тарелки.
Гости собрались к трём. Тамара Игнатьевна явилась при полном параде — брошь побольше, пуговицы поблестящее, — и, конечно, с пустыми руками. Галина за ней, тень в тень.
Сватья прошла к столу, готовая инспектировать. Открыла рот. И осеклась.
Стол сиял. Стеклянные салатники, начищенные вилки, тканевые салфетки, фермерская курица румяная в центре. Комар носа не подточит.
— О, — только и сказала Тамара Игнатьевна.
— Проходите, Тамара Игнатьевна, — Люба отодвинула ей стул. — Как вы любите. Всё по правилам.
Сватья села. Взяла вилку — та блестела. Повертела — придраться не к чему. Взгляд её упал на карточку у тарелки. Она надела очки.
На карточке было напечатано: «У нас принято: гость приходит с хлебом. И с уважением к хозяйке».
Тамара Игнатьевна перечитала дважды. Щёки у неё пошли пятнами.
— Это что ещё за писульки? — она обвела глазами стол. У каждой тарелки лежала такая же карточка. Гости уже читали, кто-то прятал улыбку в кулак.
— Правила, — сказала Люба спокойно. — Вы же сами всегда говорите — у приличных людей так принято. Вот я и написала, как принято у нас. Чтоб гости знали.
Галина потянулась к своей карточке, прочла, поджала губы ещё сильнее и промолчала. Эхо в этот раз молчало.
Застолье пошло странное. Тамара Игнатьевна ела и молчала. Придраться было не к чему — всё сделано ровно так, как она пять лет требовала. Курица фермерская. Соль в меру. Салфетки тканевые. Каждая её прежняя претензия теперь стояла на столе исполненной, и от этого ей явно кусок в горло не лез.
— Что-то ты, Тамара, притихла, — заметила соседка Валентина, сидевшая напротив. — Стол-то богатый нынче. Хвали хозяйку.
— Стол как стол, — процедила сватья.
— Как стол? — Валентина усмехнулась. — Да ты ж всегда говорила, у Любы бедненько. А тут прям ресторан.
Костя, против обыкновения, из-за стола не вставал. Сидел, ел, в телефон не лез. Один раз даже поймал взгляд тёщи и еле заметно кивнул — не то одобрительно, не то виновато.
Дошли до чая. И вот тут наступил тот самый момент.
Тамара Игнатьевна по привычке отодвинула чашку и открыла рот:
— Ну, давайте баночки, что осталось соберём…
Люба поднялась. Прошла на кухню. И вернулась не с пустыми контейнерами.
Она несла два аккуратных пакета. Судочки внутри уже были собраны — курица, салат, колбаса, — каждый закрыт крышкой, а к ручкам пакетов привязан капроновый бант. Люба поставила пакеты прямо перед сватьёй.
— Мы уже всё собрали, Тамара Игнатьевна. Как вы любите. — Она чуть склонила голову. — Не задерживайтесь у стола. Вдруг он опять покажется бедненьким.
За столом кто-то фыркнул. Валентина закашлялась в салфетку. Настя застыла с чайником в руке.
Тамара Игнатьевна медленно опустила чашку на блюдце. Рука пошла в сторону, чай плеснул через край на скатерть, растёкся тёмным пятном по тканой салфетке — по той самой, «как у приличных».
Она смотрела на пакеты с бантом и не находила слов.
— Я… — начала Галина, но сестра под столом дёрнула её за рукав, и эхо снова смолкло.
Костя встал. Подошёл, взял оба пакета за банты и протянул матери.
— Мам, поехали. Такси вызову, — сказал он ровно. И это было единственное, что он произнёс за весь вечер по делу.
Тамара Игнатьевна поднялась. Пятна с щёк не сходили. Она взяла пакеты — не отказалась, рука сама потянулась по въевшейся за годы привычке, — и тут же поняла, что взяла. Но было поздно. Весь стол видел.
У порога она не сказала ни слова про приличия. Молча обулась и вышла. Галина шмыгнула следом.
Дверь закрылась. Настя поставила чайник.
— Мам, — тихо сказала она. — Я не думала, что оно так… Прости, что просила терпеть.
— Бывает, — ответила Люба и стала собирать чашки.
Прошло три недели.
Соседка Валентина, та самая, что сидела напротив и кашляла в салфетку, столкнулась с Любой у подъезда и с удовольствием пересказала новости — она с Тамариной сестрой в одной поликлинике в очереди сидела. Галина, оказывается, с сестрой рассорилась: устала быть эхом, устала везде за ней «дакать» и краснеть за судочки. Теперь на праздники ходит отдельно.
Сама Тамара Игнатьевна с тех пор к Любе ни ногой. Зато, как рассказала та же Валентина, на дне рождения у другой сватьи явилась с тортом — заварным, из кондитерской — и весь вечер хвасталась им громче всех, будто сама пекла. Про приличия и правильно накрытый стол больше не заикалась нигде.
Костя после того вечера с тёщей поздоровался за руку. Настя перестала просить «потерпеть».
А судочки те, с бантом, к Любе вернулись через Настю — пустые, вымытые. Люба убрала их обратно в шкаф, на нижнюю полку.
За квартиру наследную родне аукнулось