— Нет, Костя. Я ничего на себя оформлять не буду, — Николай Петрович даже не повернулся к сыну, продолжая перебирать старые рыболовные снасти на балконе.
— Пап, ну ты чего начинаешь? Это же просто формальность. Мне машину нужно подшаманить, коробка передач летит. Сам знаешь, я без колес как без рук, работа встанет.
— А почему ты сам кредит не возьмешь? Или рассрочку эту свою?
Костя замялся, переступил с ноги на ногу и шумно выдохнул:
— Ну, там… В общем, у меня кредитная история немного испорчена. Из-за той истории с прошлым телефоном для Маши. Помнишь?
— Помню, — глухо отозвался отец. — Помню, как мне пришлось за тот телефон три месяца пенсию отдавать, потому что ты «забыл» про платежи, а Маша твоя с этим телефоном к другому ушла.
— Ну то дело прошлое! Сейчас все иначе. Я повзрослел, у меня заказы пошли. Пап, ну выручи. Всего сто пятьдесят тысяч. Для тебя это две минуты в приложении нажать.
Николай Петрович наконец отложил моток лески, выпрямил уставшую спину и посмотрел на тридцатилетнего сына. Костя выглядел умоляюще, точь-в-точь как в детстве, когда просил купить дорогую игрушку. Только вот игрушки стали взрослыми, а привычка жить за чужой счет осталась.
— Сто пятьдесят тысяч — это пять моих пенсий, Костя. Я три года откладывал на ремонт крыши на даче. Она течет так, что в сильный дождь ведра не успеваю менять.
— Да я сам тебе эту крышу перекрою! Вот сделаю машину, заработаю и перекрою. Клянусь тебе. Пап, ну последний раз.
В комнату вошла Алена, старшая дочь Николая Петровича, которая приехала навестить отца и привезла продукты. Услышав последние фразы, она резко поставила пакет на стол.
— Костя, ты опять за свое? — возмутилась Алена. — Тебе мало того, что отец тебе прошлый долг простил? Ты когда работать нормально начнешь, а не из родительского кармана тянуть?
— Алена, не лезь не в свое дело, а? Мы с отцом разговариваем, — огрызнулся брат.
— Это мое дело! Потому что, если отец отдаст тебе свои накопления или влезет в долги, помогать ему опять буду я. А у меня двое детей, если ты не забыл.
— Да никто никуда не влезает! Я сам все выплачу! — Костя повысил голос. — Папа просто нажимает кнопку, а плачу я. Что тут сложного?
Николай Петрович вышел с балкона и сел на диван, потирая ноющие колени.
— Костя, не ори на сестру. И ответ мой — нет. Я не верю твоим обещаниям. Ты прошлый раз тоже божился, что пальцем не тронешь мои деньги, а в итоге банку платил я, чтобы мне приставы карту не заблокировали.
— Так я тогда без работы остался! — начал оправдываться Костя. — Вы что, родного сына на улицу выкинете из-за каких-то бумажек? Пап, ну ты же мужчина, ты должен понять. Машина — это мой хлеб.
— Твой хлеб — это твоя забота, — отрезала Алена. — Продай свои дорогие часы, которые ты в прошлом месяце купил в кредит, и почини коробку.
— Да они подержанные, за них копейки дадут! — вскинулся Костя. — Короче, папа, ты мне отказываешь?
— Отказываю, — твердо сказал Николай Петрович. — Иди и решай свои проблемы сам.
Костя злобно зыркнул на сестру, схватил куртку со стула и, громко хлопнув входной дверью, ушел. В квартире повисла тяжелая тишина.
Прошло три дня. Николай Петрович чувствовал себя не по себе. Внутри привычно грызло чувство вины, свойственное всем любящим родителям. «Может, действительно парню работать надо, а я тут со своей крышей», — думал он, разглядывая старые обои в коридоре.
Вечером зазвонил телефон. На экране высветилось имя сына. Николай Петрович вздохнул и нажал на кнопку приема.
— Да, Костя.
— Пап, привет, — голос сына звучал непривычно тихо и надрывно. — Ты только не волнуйся. Я в больнице.
У старика екнуло сердце.
— Что случилось? Какая больница?
— Городская, во втором микрорайоне. В аварию я попал, пап. Машина в хлам, коробка окончательно заклинила на перекрестке, в меня сзади влетели. Сам живой, но нога сломана и сотрясение.
— Господи… Я сейчас приеду, Костя. Что нужно привезти?
— Да ничего особо не надо, тут кормят. Пап… Ты извини меня, что я тогда кричал. Я дурак. Вот видишь, как вышло. Если бы починил вовремя, ничего бы не было.
Николай Петрович быстро оделся, вызвал такси и поехал в больницу. По дороге он набрал Алену.
— Алена, Костя в больнице. Авария. Я еду к нему.
— Как в больнице? Сильно разбился? — испугалась дочь.
— Говорит, нога и сотрясение. Машина под списание, похоже.
— Ладно, пап, ты не волнуйся так, тебе вредно. Я сейчас закончу кормить мелкого и тоже подскочу.
В палате Костя лежал с забинтованной головой, а его правая нога была подвешена на специальной растяжке. Выглядел он жалко. Рядом на тумбочке стояла пластиковая бутылка с водой.
— Ну как ты, сынок? — Николай Петрович сел на край соседней свободной кровати.
— Голова раскалывается, пап. Но врачи говорят, жить буду. Нога вот только месяца два заживать будет, а потом еще реабилитация.
— Главное — сам живой. Железо хрен с ним, новое заработаешь.
— Да какое новое, пап… — Костя отвернулся к стене, и в его голосе послышались слезы. — Мне теперь вообще конец. За аренду квартиры платить надо, за прошлые долги надо, а работать я не смогу минимум три месяца. Меня хозяйка из квартиры попрет в субботу, если деньги не отдам.
В палату быстро вошла Алена, запыхавшаяся, с пакетом фруктов.
— Костя! Ну ты даешь. Как же так?
— Вот так, Ален. Заклинило передачу, и привет.
— Слава Богу, что живой, — Алена подошла ближе и осмотрела брата. — А с машиной что?
— На металлолом только. Там живого места нет.
Костя снова посмотрел на отца, и в его глазах опять появилось то самое выражение, которого Николай Петрович так боялся.
— Пап… Я знаю, что я скотина. Но мне сейчас вообще деваться некуда. Квартиру потеряю — на улице окажусь. Мне бы перехватить тысяч сто. Просто чтобы аренду за три месяца вперед отдать, пока лежу, и на лекарства. У тебя же есть на крышу отложенные. Спаси, а? Я выйду — все до копейки верну.
Алена резко повернулась к брату.
— Костя, ты в своем уме? Ты лежишь на больничной койке и опять у отца деньги клянчишь?
— А мне у кого просить? У тебя, что ли? Ты мне рубля не дашь! — закричал Костя, поморщившись от боли в голове. — Папа, ну ты же видишь, ситуация критическая! Это не на прихоть, это на жизнь!
Николай Петрович молчал. Внутри него шла жестокая борьба. С одной стороны — родной сын, беспомощный, со сломанной ногой. С другой — горький опыт прошлых лет, когда каждое «спаси» оборачивалось банальным обманом.
— Костя, — тихо сказал отец. — Я оплачу твои лекарства. Привезу продукты. Но сто тысяч на квартиру я тебе не дам. Переезжай ко мне на время лечения. Комната твоя свободна.
— Пап, ты издеваешься? — Костя даже попытался приподняться. — Жить с тобой в хрущевке? Да я там с ума сойду! Мне тридцать лет! Мне нужен комфорт, понимаешь? И свои вещи я куда дену?
— Значит, на улице тебе будет комфортнее? — спросила Алена. — Отец тебе жилье предлагает, уход. Я приходить буду, готовить. А ты воротишь нос?
— Да потому что вы меня за человека не считаете! Вы радуетесь, что я в канаве оказался! — сорвался на крик Костя. — Жалеете свои паршивые копейки для родного сына!
— Хватит! — Николай Петрович поднялся. Голос его прозвучал неожиданно громко и строго, так, что Костя сразу замолчал. — Хватит орать на всю палату. Я все сказал. Лекарства куплю, жилье у меня есть. Больше ни копейки ты от меня не получишь. Алена, пошли домой.
Дома Николай Петрович долго не мог уснуть. Сердце колотилось, таблетки помогали слабо. Он понимал, что поступил правильно, но отцовское сердце все равно болело.
Через неделю Костю выписали. Ему действительно пришлось согласиться на предложение отца, так как хозяйка съемной квартиры не стала ждать оплаты и попросила освободить помещение. Вещи помог перевезти муж Алены, их временно сгрузили в коробках в коридоре у Николая Петровича.
Первые дни прошли относительно спокойно. Костя большую часть времени лежал в своей старой комнате, уткнувшись в телефон, и угрюмо молчал, когда отец заносил ему еду.
Конфликт вспыхнул в пятницу вечером. Николай Петрович зашел на кухню и увидел, что на столе лежит его старая сберегательная книжка, которую он обычно держал в комоде под постельным бельем. Рядом сидел Костя с его паспортом в руках.
— Ты что делаешь? — холодно спросил Николай Петрович, останавливаясь у порога.
Костя вздрогнул, но паспорт из рук не выпустил.
— Пап, я тут подумал… Тебе все равно эти деньги сейчас не нужны. До осени крыша постоит, дождей сильных нет. А мне пацаны предлагают долю в одном деле. Интернет-магазин. Там выхлоп уже через месяц будет. Мне как раз твоих сбережений хватит, чтобы войти в долю. Я сниму их по доверенности, ты же сам не дойдешь до банка.
Николай Петрович подошел к столу и протянул руку.
— Отдай паспорт и книжку. Живо.
— Да папа, послушай ты меня! — Костя запрятал документы за спину. — Это реальный шанс поднять деньги и вернуть тебе все с процентами! Ты так и будешь на свою пенсию нищенствовать?
— Я сказал — отдай.
— Не отдам! Пока ты меня не выслушаешь! Ты старый упрямый осел, ты не понимаешь, как сейчас деньги делаются! Сидишь на своих копейках как царь царевич, а сын у тебя без штанов ходит!
В этот момент в квартиру открылась входная дверь — у Алены были свои ключи, она пришла проведать отца после работы. Услышав крики на кухне, она даже не сняла обувь, сразу побежала туда.
— Что тут происходит? Костя, ты опять за старое?
— Алена, твой брат обыкновенный вор, — тихо, но отчетливо сказал Николай Петрович. Его трясло от обиды и злости. — Он залез в мои вещи и забрал документы на деньги.
— Ты с ума сошел?! — Алена бросилась к брату и попыталась вырвать паспорт из его рук. — Отдай сейчас же! Отдай, кому говорю!
— Отвали от меня, дура! — Костя толкнул сестру здоровой рукой. Она отлетела к кухонному гарнитуру, больно ударившись плечом.
Это стало последней каплей. Николай Петрович, несмотря на свои семьдесят лет и больные суставы, шагнул вперед, схватил сына за грудки и с силой встряхнул.
— Ты на кого руку поднимаешь, щенок?! — закричал старик. — На сестру? В моем доме?!
Костя от неожиданности разжал пальцы, и документы упали на пол. Алена тут же подобрала их и спрятала в сумку.
— Все, Костя. Мое терпение лопнуло, — Николай Петрович тяжело дышал, глядя на сына сверху вниз. — Ты заигрался. Ты думал, раз ты мой сын, то тебе все можно? Из-за твоей наглости я чуть не остался без копейки под старость лет.
— Да пошли вы все! — крикнул Костя, лицо его покраснело от злости. — Семья называется! Удавитесь за свои копейки!
— Собирай вещи, — спокойно сказал отец. — Прямо сейчас.
— Куда я пойду с костылями? На улицу? Ночью? — Костя испуганно посмотрел на отца, понимая, что в этот раз перегнул палку.
— Куда хочешь. К своим друзьям, с которыми бизнес открываешь. К Маше своей бывшей. Мне все равно. В моем доме ноги твоей больше не будет, пока ты не научишься уважать чужой труд и чужую жизнь.
— Пап, ну ты чего… Я же погорячился, — тон Кости мгновенно изменился на заискивающий. — Ну голова болит, нервы сдали. Извини.
— Нет, Костя. Хватит. Алена, вызывай ему такси. Куда скажет, туда пусть и едет. Его коробки выставим в общий коридор, завтра заберет.
Костя понял, что спорить бесполезно. Отец впервые в жизни смотрел на него не с жалостью или укором, а с полным равнодушием. Это было страшнее всего. Мотая головой и матерясь сквозь зубы, Костя начал неуклюже собирать свои личные вещи в рюкзак, прыгая на одной ноге и опираясь на костыль.
Через полчаса за ним закрылась дверь. Лифт зашумел, увозя Костю вниз.
Николай Петрович сел на стул и закрыл лицо руками. Алена подошла со спины и мягко обняла отца за плечи.
— Ты все правильно сделал, пап. Иначе это никогда бы не закончилось.
— Знаю, дочка. Знаю. Только на душе паршиво.
— Ничего. Поболит и пройдет. Главное — ты сам цел. А крышу мы тебе в следующем месяце перекроем. Мой Сережа уже бригаду нашел, сделают со скидкой.
Николай Петрович поднял глаза на дочь, улыбнулся одними уголками губ и впервые за долгое время почувствовал, что в его доме наконец-то наступила тишина и покой.
— Я мужик, я решаю, чья это квартира — заявил он. И не понял, кто решает, где он будет жить