Паровая котлета развалилась прямо на лопатке. Я собрала её вилкой обратно и положила на тарелку рядом с гречкой без соли.
– Лид, я к Вадиму, – крикнул Стас из прихожей. – У него стартер накрылся, один не поставит.
Он сидел на пуфике и шнуровал кроссовки. Куртка уже на нём, ключи от машины в зубах.
– В одиннадцать маме на УЗИ, – сказала я. – Ты обещал отвезти.
Стас вынул ключи изо рта.
– Такси вызови. Что там ехать, пятнадцать минут.
– Её до такси надо довести. Посадить. Потом из такси вынуть и по лестнице в клинику, там три ступеньки и перил нет.
– Ну доведёшь. У тебя хорошо получается.
Из комнаты подала голос Римма Павловна:
– Стасик, ты уходишь, что ли?
– К вечеру буду, мам! – Он встал, притянул меня за плечо и сказал уже тише: – Потерпи. Это временно. До лета, я же говорил.
– Стас, сегодня седьмое июня.
– Ну значит, до осени. – Он чмокнул меня в висок, как будто этим всё решалось. – Всё наладится, вот увидишь.
Дверь хлопнула. Я выключила плиту и пошла одевать свекровь.
Римма Павловна после операции похудела так, что старая кофта висела на ней мешком. Она стояла посреди комнаты, держась за спинку стула, и смотрела на меня виновато.
– Лидочка, ты уж прости, что я тебе такая обуза.
– Руку давайте. Сначала левую.
В такси телефон тренькнул. «Поступление 28 000 ₽. Олеся К.». Квартирантка перевела за июнь, день в день, как всегда. Эти деньги я когда-то называла своими на чёрный день: родительская двушка, сданная хорошей семье, и каждый месяц на карту – подушка, на которую можно упасть, если что. Через два часа от подушки убыла четверть: УЗИ, приём хирурга, анализы – всё ушло в кассу клиники.
Стас вернулся в девятом часу, пропахший машинным маслом. Открыл холодильник, постоял.
– А нормальное есть что-нибудь?
– Котлеты на второй полке.
Он снял крышку с контейнера, понюхал и поставил обратно.
– Как в больнице, честное слово. Пожарь мне яичницу хоть.
Я достала из шкафчика сковородку, прошла мимо него к антресоли и задвинула её на самую верхнюю полку, за коробку с ёлочными игрушками.
– Жареного в этом доме не будет, пока мама на диете, – сказала я. – Ей запах тяжело, врач предупреждал. Хочешь – жарь у Вадима.
– Ты чего завелась?
Я положила на стол рядом с его телефоном чек из клиники.
– Это за сегодня. Половину переведёшь мне.
Стас взял бумажку двумя пальцами, как что-то липкое.
– Лид, ну ты серьёзно? Считаться будем? С моей матерью?
– Будем.
Он сунул чек в карман куртки и ушёл в комнату к телевизору. Сковородка до осени так и простояла на антресоли. Чек я больше не видела.
Утром в воскресенье Римма Павловна поймала меня у ванной.
– Лидочка, Жанночка звонила, в сентябре приедет. Ты уж приготовь что-нибудь такое, праздничное.
– Вам нельзя праздничное.
– Так это ей, – улыбнулась свекровь.
Жанна приехала седьмого сентября, в третий раз за пять месяцев. На пороге сунула мне в руки коробку с тортом «Прага» и сразу прошла к матери.
– Мамуль! Ой, а похудела-то как. Тебя тут вообще кормят?
– Кормят, Жанночка, кормят, – заторопилась Римма Павловна.
Жанна на два года младше Стаса, а выглядит на все десять моложе. Ногти свежие, сумка новая, пахнет чем-то дорогим и сладким. Она подошла к плите и подняла крышку с кастрюли.
– Опять пресное. Лид, ну посоли ты ей хоть чуть-чуть, это же не жизнь.
– Врач расписал диету на полгода. Там про соль отдельный пункт.
– Врачи понапишут. – Жанна уже резала торт, крупно, как на свадьбу. – Мам, держи. Кусочек тебе не повредит.
Я забрала тарелку у свекрови из рук, прежде чем она донесла вилку до рта.
– Повредит. В прошлый раз после ваших пирожных мы полночи сидели, и утром я вызывала врача.
Римма Павловна вздохнула и отодвинулась. Жанна посмотрела на меня так, будто я отняла конфету у ребёнка.
– Жанн, раз уж ты здесь, – сказала я. – К маме реабилитолог ходит, Андрей, два раза в неделю. Три тысячи за визит. Возьми хоть вторники на себя.
– Сколько?! – Жанна даже нож положила. – Три тысячи за то, чтобы мама ногами помахала? Лид, тебя разводят. На ютубе эти упражнения бесплатно, включи ей и всё.
– Она после первого же упражнения на ютубе упала в коридоре. Стас в тот день тоже был у Вадима.
– Ну вот, опять Стас виноват, – сказала Жанна и повернулась к матери: – Мам, ты слышишь? Всё время её кто-то обижает.
У Жанны зазвонил телефон. Она ответила, не выходя из кухни:
– Да. Нет, серую не надо, я сказала – бежевую, под мрамор. Ванну старую выкидывайте, раковину тоже. В понедельник пусть заходят, ключи у соседки из сорок первой.
Она сбросила вызов и закатила глаза.
– Ремонт, – пояснила она матери. – Ванную делаю, скоро с ума сойду с этими мастерами.
– Умница моя, – сказала Римма Павловна. – Хозяйка.
– А маму к себе на месяц не возьмёшь? – спросила я. – Хоть на октябрь. Мне квартальный отчёт сдавать.
– Лид, у меня однушка и Кирилл четырнадцати лет. Куда я её, на балкон? Вы вдвоём, у вас лифт, у вас две комнаты. И потом, ты же всё равно дома сидишь, со своим ноутбуком.
Через час она собралась. В прихожей уже застёгнутая Жанна протянула мне пустую коробку из-под торта, где на картонке остались крошки и один кривой кусок.
– Выкинь, а? И маме не давай, она же не удержится.
Я взяла коробку. Вернулась на кухню, переложила туда же весь оставшийся торт, закрыла крышку и вынесла обратно в прихожую.
– Забери, – сказала я. – Маме нельзя, мы со Стасом сладкое не едим. Кириллу отвезёшь. – И положила сверху бумажку с номером телефона. – Это телефон Андрея. Вторник твой, договаривайся сама.
– Ты мне что, счёт выставляешь? – Жанна держала коробку на вытянутых руках, как чужого кота.
– Не я, а Андрей. Ему и будешь платить.
Жанна развернулась к комнате:
– Мам, ты видишь, как она со мной разговаривает?
Римма Павловна промолчала. Жанна хлопнула дверью так, что звякнули ложки в ящике. Бумажку с номером я потом нашла на коврике у лифта.
Вечером мне позвонила Олеся.
– Лидия Сергеевна, вы только не расстраивайтесь, – сказала она. – Мы квартиру купили. В ипотеку, своя. Съедем в конце октября, как раз договор кончается. Продлевать не будем.
– Поздравляю, – сказала я. И правда обрадовалась, хотя внутри что-то дёрнулось.
– Ключи вам в последний день передам? Все три?
– Все три.
Один из этих трёх ключей когда-то висел в родительской прихожей на гвоздике, с синей пластмассовой биркой. На бирке мамин почерк: «Лидочка, запасной». Бирку я Олесе отдала вместе с ключом – не выкидывать же.
Стас оторвался от телевизора.
– Кто звонил?
– Олеся. По счётчикам.
Я сама не знала, зачем соврала. Просто представила, как он скажет: «Ищи новых, ты что, деньги же маме нужны». И решила пока промолчать.
В пятницу, тридцать первого октября, я положила перед Стасом направление.
– Контрольное КТ. В понедельник, в одиннадцать. Платное, в городской очередь до января.
Стас пробежал бумажку глазами и отложил.
– Ну и?
– Ну и заплати.
– Лид. – Он вздохнул, как вздыхают над непонятливым ребёнком. – У меня машина в кредите. Ты с квартирантов получаешь, вот оттуда и возьми.
– Получала. Всё, что с квартиры, давно там. В аптеке, у Андрея, в клинике, в магазине, где мне взвешивают индейку по двести грамм. Двадцать восьмого числа приходит, к первому уже нет.
– Ну так и что, ты для мамы денег жалеешь? – Стас повысил голос. – Для моей мамы? Мать – одна, Лид. Одна! У тебя своей нет, ты не понимаешь.
Он сказал это, глядя в телефон. Не на меня. И пролистнул дальше какую-то ленту с машинами.
Я выдернула телефон у него из рук и положила экраном вниз на направление.
– В понедельник платишь ты. И везёшь ты. У меня в понедельник сдача отчёта, я не могу.
– Я работаю, между прочим!
– А я?
Мы смотрели друг на друга, пока Стас не отвёл глаза.
– Ладно. Отпрошусь как-нибудь. – Он взял телефон. – Полис её только найди, для клиники. В синей папке, в шкафу, на моей полке.
После обеда я сказала свекрови, что пойду в аптеку, и поехала через весь город на Садовую. Олеся ждала меня в пустой квартире. Без их вещей комнаты казались огромными, пахло свежевымытым полом.
– Мы всё отмыли, – сказала она. – Показания я вам в телефон скинула. Новых будете пускать? У меня коллега ищет, хорошая, тихая.
– Пока не знаю.
Олеся положила мне на ладонь три ключа. Я сжала их в кулаке и так и ехала обратно в автобусе, не убирая в сумку.
Синюю папку я открыла вечером, когда Стас смотрел футбол. Полис лежал сверху, СНИЛС под ним. Под СНИЛСом – сложенный пополам договор.
«Договор дарения квартиры». Даритель – Римма Павловна. Одаряемая – Жанна Игоревна. Квартира на Кольцевой, двухкомнатная, та самая, с пятым этажом без лифта, куда свекровь не могла подняться после больницы. Дата – одиннадцатое марта две тысячи двадцать пятого года.
К договору была приколота выписка из ЕГРН. Собственник – Жанна Игоревна. На выписке жёлтый листок-наклейка, почерк Стаса, его «ж» с длинным хвостом: «Жанне отдать оригинал. Маме не напоминать».
Операция у свекрови была третьего апреля. Я помню этот день, потому что Стас позвонил мне из больничного коридора и сказал: «Лид, выручай. Кроме тебя некому».
Значит, за три недели до этого звонка мамина квартира уже принадлежала Жанне. Та самая квартира, где Жанна теперь выбирала бежевую плитку под мрамор. А Стас знал. Держал бумаги у себя на полке и просил меня потерпеть.
В комнате заорали болельщики – кто-то забил. Стас крикнул:
– Лид, нашла полис?
– Нашла, – сказала я.
Я убрала полис обратно в папку. Договор с выпиской сложила вчетверо и положила в сумку, во внутренний карман, к трём ключам. В воскресенье Жанна обещала приехать на обед.
Жанна опоздала на сорок минут и привезла мандарины. Села рядом с матерью, чмокнула её в макушку.
– Ну что, мамуль, как твоя диета?
Я поставила перед Риммой Павловной тарелку с тефтелями на пару. Рядом, между тарелкой и хлебницей, положила развёрнутый договор.
Стас первым понял, что это. Он перестал жевать.
– Ты где это взяла?
– В синей папке, – сказала я. – На твоей полке. Под полисом, как ты и сказал.
Жанна взяла листок, пробежала глазами и бросила обратно.
– Ты что, по чужим бумагам лазаешь?
– Одиннадцатое марта, – сказала я, глядя на Стаса. – За три недели до операции. Ты знал.
– Ну знал. – Стас пожал плечами. – Мама так решила. Её квартира, её право. Я-то тут при чём?
– При том, что ты мне звонил из больницы. «Кроме тебя некому». А было кому. Было, у кого теперь двухкомнатная на Кольцевой.
Римма Павловна отложила вилку.
– Лидочка, у Жанночки же Кирюша, – сказала она тихо. – Ей нужнее. У вас со Стасиком квартира есть, у тебя своя есть.
– Римма Павловна, я не про квартиру. Мне ваша квартира не нужна. – Я повернулась к Жанне. – Я про то, что квартиру получила ты. А полгода, каждый день, с матерью рядом не ты, а я. И анализы, и Андрей, и индейка по двести грамм – тоже я.
– Ты же невестка, – сказала Жанна, и в голосе у неё было искреннее удивление. – Это нормально. Все невестки так.
– Жанна, ты вторник у Андрея так и не взяла.
– Ой, да хватит уже про этого Андрея!
Стас отодвинул тарелку.
– Вот ты какая, оказывается, – сказал он. – Меркантильная. Я думал, ты от души, а ты всё на метры меряешь. На квадратные метры. Обидно тебе, что не тебе переписали?
– Мне обидно, что меня позвали бесплатной сиделкой и не сказали, почему именно меня.
– Никто тебя не звал! Ты жена. Ты обязана.
– Обязана?
– Обязана! А если так обидно – выставь Жанке счёт, раз ты такая бухгалтерша. Посчитай всё до копейки, ты же умеешь.
Коробка с чеками стояла у меня в шкафу, под свитерами. Обувная, из-под зимних сапог. С апреля я складывала туда всё: клинику, аптеку, Андрея, рынок. Я могла сейчас встать, принести её и высыпать перед Жанной на стол, прямо на мандарины. Не встала. Не хотелось давать ему этот кадр – жена с коробкой бумажек, та самая, меркантильная, как он и сказал.
Жанна поднялась, взяла сумку.
– Мам, я побегу, у Кирилла репетитор в пять. – Она наклонилась к матери и поцеловала её в щёку. – Лид, ты, это, успокойся. Нервы надо лечить.
Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка. Мандарины остались на столе.
Стас встал и понёс свою тарелку к раковине. Поставил её, не сполоснув, и сказал через плечо, будто ничего и не было:
– Завтра в одиннадцать маму на КТ сама отвезёшь. Я не отпросился, не получилось. И тефтелей наделай на неделю, чтоб не бегать.
Я вытерла руки о полотенце, сложила его пополам и повесила на ручку духовки. Пошла в спальню и вытащила из-под кровати большую сумку.
Собиралась я минут двадцать. Одежда, ноутбук, зарядка, бабушкина брошка, папка со своими документами. Коробку с чеками тоже взяла, сама не знаю зачем. Стас стоял в дверях спальни и смотрел, как я застёгиваю молнию.
– Никуда ты не денешься. – Он даже усмехнулся. – У тебя там жильцы. Переночуешь у подружки и вернёшься, я тебя знаю.
– Жильцы съехали в пятницу, – сказала я. – Олеся звонила ещё в сентябре. Не «по счётчикам».
Я достала из сумки три ключа. Синяя бирка качнулась у меня между пальцами, и он её увидел.
– Ты с сентября знала? И молчала?
– Ты с марта знал. И молчал.
На кухонном столе я положила его ключи рядом с направлением на КТ – оба, от верхнего замка и от нижнего, с брелоком из автосервиса. На холодильнике, под магнитом, висел листок, расписанный моим почерком: что можно, что нельзя, во сколько таблетки. Я его не сняла.
Из комнаты позвала свекровь:
– Лида? Лидочка, а завтра меня кто повезёт?
– Стас, – сказала я. – Сын.
Стас что-то сказал мне в спину. Я не разобрала – лифт уже подъехал.
В квартире на Садовой было холодно: Олеся перед отъездом перекрыла батареи в спальне. Я включила свет в прихожей, повесила ключ с синей биркой на гвоздик, на котором он висел, пока были живы родители, и села прямо на пол, спиной к двери, в пальто. Никто не звал меня из соседней комнаты. Не шипела пароварка, не бубнил футбол. Я сидела так, наверное, час. Плечи, которые с апреля жили где-то у ушей, понемногу опустились, и впервые за полгода мне было не тревожно, а просто тихо.
Прошло две недели. Стас написал мне один раз, в четверг: «Где мамин тонометр?» Я ответила: «В тумбочке, второй ящик». Больше он не писал. Про КТ мне написал реабилитолог Андрей: свекровь ему пожаловалась, что вёз её Стас – взял отгул за свой счёт и всю дорогу ругался с кем-то по телефону.
Жанна выложила в семейный чат фотографию новой ванной. Бежевая плитка под мрамор, белая раковина, полотенца в тон. Свекровь поставила под фотографией три сердечка.
Андрей теперь ходит к ней по вторникам и четвергам, кто ему платит, я не знаю. В декабре у Риммы Павловны контроль у хирурга, и там уже нужно будет везти в областную, за сорок километров. Стас взял на ноябрь все отгулы, какие были. На декабрь их не осталось.
Коробку с чеками я так и не открыла. Она стоит в родительской прихожей, под тем самым гвоздиком, и я каждое утро переступаю через неё, когда выхожу из дома.
На юбилее свекровь ворковала «золотая моя», но я начала повторять вслух то, что она шептала