— Мам, ну ты опять велосипед не там оставила! Я его к батарее прислонил, а ты к стенке двигаешь, колесо теперь всё в пыли.
Марта поставила сумку с работы прямо на этот велосипед. Не сняла — поставила сверху, на седло, чтобы не падал.
Кухня её собственной двушки в Обнинске. Девятый час вечера. Зять Костя стоял в дверях в её, Марты, домашних тапках и объяснял ей, где в её коридоре должен стоять его велосипед.
— Костя, — сказала она ровно. — Это коридор.
— Ну так и я про то. Порядок должен быть.
Порядок. Про порядок ей теперь рассказывал человек, который восемь месяцев назад заехал «на месяц-полтора, пока ремонт».
Заехали втроём: дочь Лена, зять Костя и внук Тёмка, четыре года. Чемоданы, коробки, потом велосипед, потом Костин «уголок для удалёнки» в большой комнате, потом Тёмкин ночник, который светил Марте в спальню через щель — дверь рассохлась и не закрывалась плотно.
— Месяц-полтора, — сказала тогда Лена. — Пока в новой квартире всё доделаем. Обои, полы, кухню собрать. Ты же не выгонишь родную дочь на стройку с ребёнком?
Не выгнала. Своя кровь — это святое, тут и спорить не о чем.
Двушку эту Марта брала сама. Не бабушкина, не по наследству — сама, с зарплаты заведующей складом, добивала ипотеку восемь лет, последний платёж внесла в позапрошлом марте. Свои пятьдесят четыре метра, до последнего квадрата.
Теперь на этих метрах жили четверо.
— Мам, ты чайник поставь, — крикнула Лена из комнаты. — И Тёмке кашу, он не ужинал.
Марта поставила чайник. Достала кашу.
Это, если честно, было не самое страшное. Страшное было в том, что за восемь месяцев ремонт в новой квартире — той самой, ради которой всё, — не сдвинулся ни на обои.
О ремонте говорилось много. Костя за ужином рассказывал про плитку, которую «вот-вот привезут», про мастера, который «слился, представляешь», про то, что «зимой штробить нельзя, весной начнём». Весна прошла. Наступило лето. Мастер был вечно на подходе, плитка вечно в дороге.
— Ну а сроки-то какие? — спросила Марта однажды.
— Мам, ну что ты завелась, — вздохнула Лена. — Ремонт — дело такое. Спешка тут только вредит.
Спешка вредит. Марта запомнила.
Тёмка тем временем ронял кашу на её пол, на её ковёр, катал по её коридору велосипед — уже свой, детский, второй в доме. У Кости в большой комнате гудел компьютер до часу ночи. Лена стирала на её машинке каждый день и развешивала бельё на её балконе так, что выйти постоять было некуда.
Марта не скандалила. Она вставала в шесть, уходила на склад, возвращалась в восемь и слушала, как в её квартире живёт чужой распорядок.
— Мам, ты дверью не хлопай утром, Тёмка спит, — говорила Лена.
— Мам, ты бы холодильник не так забивала, нам с Костей полки нужны, — говорила Лена.
— Мам, ну ты платёж за свет пополам с нами не дели, мы же временно, неудобно как-то каждый месяц считать, — говорила Лена.
Временно. Восьмой месяц.
А потом пришла соседка.
Не её, Марты, соседка — а Ленина, из того самого нового дома, где ремонт. Звали Галиной. И была эта Галина — вот совпадение — бывшей Мартиной коллегой по прежнему складу, лет десять как разошлись по разным местам, но в лицо друг друга помнили.
Столкнулись у подъезда, у Мартиного. Галина шла мимо, к остановке.
— Марта? Ты? Здорово! А я думаю — ты или не ты.
Поговорили. Про здоровье, про склад, про то, кто где теперь. И между делом, уже прощаясь, Галина сказала:
— А дочка-то твоя, я слыхала, в наш дом въезжает? В сорок вторую? Так у них там тихо совсем. Я мимо каждый день хожу, дверь как стояла, так и стоит. Ни рабочих, ни шума, ни мешков строительных. Год, почитай, квартира нетронутая стоит. Я уж думала, продать решили.
Марта кивнула. Сказала — да, ремонт, тянется.
— Какой ремонт, — махнула рукой Галина. — Там и не начинали. Я б услышала, у меня стенка общая. Тихо, как в музее.
И пошла к остановке.
Марта осталась стоять у своего подъезда.
Тихо. Как в музее. Год нетронутая.
Восемь месяцев «мам, ну что ты завелась». Восемь месяцев плитки в дороге и мастера, который слился. Восемь месяцев её холодильника, её машинки, её балкона.
А квартира стоит. Пустая.
Она поднялась к себе. В коридоре — два велосипеда, взрослый и детский. На кухне Костя доедал её котлеты прямо из сковороды.
— О, мам, пришла, — сказал он с набитым ртом. — Там тебе, кстати, звонили с почты, посылка какая-то.
Марта посмотрела на него. Ничего не спросила в тот вечер. Спросить надо было правильно — не в лоб на кухне, а так, чтобы услышали все и чтобы деться было некуда.
Случай представился в субботу.
В субботу к ним заехала Костина мать, Раиса Павловна. Заезжала она регулярно — «внука проведать», а на деле садилась в большой комнате в кресло, которое считала уже почти своим, и распоряжалась.
— Леночка, ты бы Тёмочке носочки потеплее, дует от пола, — говорила Раиса Павловна. — Марта, вы бы окна утеплили, у вас же ребёнок в доме.
Её ребёнок. В её доме. Окна ей утеплить.
— Марта, а вы чего чай в этих кружках подаёте? — продолжала сватья, разглядывая Мартину кружку. — Нормального сервиза нет? Гости же, я всё-таки.
Гости. Восьмой месяц гости.
Раиса Павловна была из тех, кто не орёт. Она вздыхала. Она поджимала губы. Она говорила ровным, кротким голосом, от которого хотелось извиниться неизвестно за что.
— Я же не жалуюсь, — вздыхала она. — Я всё понимаю, тесно, я потерплю. Ради деток чего не потерпишь. Вот у Костеньки моего золотые руки, он бы давно ремонт сделал, если б не наваливалось всё разом.
— Золотые руки, — повторила Марта. — А ремонт что же?
— Так деньги, Марта, деньги, — Раиса Павловна поджала губы. — Копят детки. На материалы. Нынче всё дорого.
— Копят, — сказала Марта.
И тут в разговор влез сам Костя, который до этого молча возил вилкой по тарелке.
— Ну, — сказал он и почему-то заулыбался. — Кое-что мы, кстати, уже прикупили.
— Обои? — спросила Марта.
— Не, — Костя махнул рукой в сторону окна. — Тачку взял. Пойдёмте покажу, во дворе стоит. «Солярис», серенький, красавец. Года три поездит — цены не будет.
Марта подошла к окну.
Под её окнами, на её парковочном месте, которое она оплачивала товариществу, стояла новая машина. Чистая, с не отклеенным ещё салонным ценником на стекле.
— Костенька копил, — гордо сказала Раиса Павловна. — Молодец какой. Мужчина должен быть на колёсах.
— Копил на ремонт, — сказала Марта. Не вопросом. Утверждением.
За столом стало тихо. Лена посмотрела на Костю. Костя развёл руками — широко, будто объяснял очевидное несмышлёному.
— Мам, ну машина-то нужнее, — сказал он. — На работу, туда-сюда, Тёмку возить. А тут… ну а чё тут? Тут нам и так хорошо. Живём, никого не трогаем.
Живём. Никого не трогаем. В её квартире, на её метрах, доедая её котлеты.
— Хорошо вам, — сказала Марта.
— Ну а чё, — Костя опять развёл руками. — Тесновато, конечно, но нормально же. Терпимо.
Терпимо. Ему.
— Вот именно, — подхватила Раиса Павловна и вздохнула глубоко, кротко. — Куда спешить-то. Семья вместе — это же счастье, Марта. Вы бы радовались, что дочка при вас, а не одна где-то мыкается. Я вот своего Костеньку одна поднимала, ночей не спала, всё для него. Уж я-то знаю, что такое материнское сердце.
— Не спали ночей, — сказала Марта.
— Не спала, — с достоинством подтвердила сватья. — Последнее отдавала.
Марта помолчала. Потом спросила — очень спокойно, будто про погоду:
— Раиса Павловна, а квартира у Кости с Леной — сорок вторая, в новом доме на Ленина, — давно стоит?
— Год как купили, — с гордостью сказала Раиса Павловна. — Костенька выбивал ипотеку, старался.
— Год, — сказала Марта. — А ремонт девять месяцев идёт.
— Ну идёт, — насторожилась сватья. — Дело небыстрое.
— Идёт, — кивнула Марта. — Только сегодня мне сказали, что там дверь как поставили, так и стоит. Ни рабочих, ни мешков. Тихо, как в музее. Соседка по площадке говорит — год нетронутая квартира.
Лена побледнела и посмотрела на мужа.
— Костя? — тихо сказала она.
— Да что там соседка знает-то, — Костя заёрзал. — Ходят всякие, болтают.
— Соседка — Галина, — сказала Марта. — Мы с ней десять лет вместе на складе отработали. У неё с вашей квартирой стенка общая. Она бы рабочих услышала.
Тишина стала другой. Плотной.
— То есть, — Марта говорила по-прежнему ровно, — ремонт не начинали. Деньги, которые «копили на материалы», — вон, под окном стоят, серенькие, три года поездят. А живёте вы у меня. Девятый месяц. Бесплатно.
— Ну зачем ты так, мам, — начала Лена. — Мы же…
— Я не «так», — сказала Марта. — Я по фактам.
Раиса Павловна открыла было рот — про материнское сердце, про деток, про «я потерплю», — но Марта уже встала.
Она прошла в спальню. Открыла ящик стола. Достала папку — тонкую, там лежало всего несколько листов. Вернулась. Положила на стол перед Костей.
— Это что? — Костя не притронулся.
— Договор, — сказала Марта. — Со строительной бригадой. «Мастер-Ремонт», обнинские, работают по смете. Я вчера с ними ездила на вашу сорок вторую — ключи у Лены в сумке в прихожей висят, я взяла. Они всё осмотрели. Составили смету. Аванс я внесла свой.
— Ты… — Лена не находила слов. — Ты без нас?
— Без вас, — согласилась Марта. — Вы девять месяцев не могли начать. Я за один день начала.
Она открыла папку на нужной странице. Ткнула пальцем в строчку.
— Вот здесь дата. Срок окончания работ — шесть недель. По акту приёмки. Плитка, обои, полы, кухня — всё в смете. Заедете, когда бригада сдаст квартиру. Не раньше.
— А деньги? — глупо спросил Костя. — Аванс-то чей?
— Мой, — сказала Марта. — Пока. А потом я его вычту.
— Из чего вычтешь? — не понял он.
— Из того, что вы «сэкономили», живя у меня девять месяцев. — Марта достала телефон, открыла заметку, где всё было посчитано заранее, по-складски, до рубля. — Комната в аренду в нашем районе — двадцать пять тысяч. Девять месяцев. Двести двадцать пять тысяч. Это ваша экономия. Мой аванс бригаде — сто восемьдесят. Разницу можете не возвращать. Считайте, я вам ещё и должна осталась. По-родственному.
Костя смотрел на цифры в телефоне. Раиса Павловна смотрела на Костю.
— Это грабёж, — выговорила наконец сватья, и голос её вдруг перестал быть кротким. Стал резким, чужим. — Это же надо — с родной дочери за угол драть! Да я такого…
— Раиса Павловна, — не повышая тона, сказала Марта. — С дочери я не беру ничего. Аренду я записала на Костю. Это он девять месяцев жил бесплатно и покупал машину вместо обоев. Лена стирала и готовила. А Костя копил на «Солярис».
Сватья осеклась. Открыла рот, закрыла. Села обратно в кресло, которое считала своим, — тяжело, будто ноги подкосились.
— Велосипед, — добавила Марта, убирая телефон, — можете начинать выносить. Оба. В коридоре им больше не стоять.
Костя молчал. Лена сидела, глядя в стол. А потом сделала то, чего Марта не ждала: отодвинула от себя Костину чашку, из которой он пил, и придвинула ближе договор. Прочитала дату. Кивнула. Один раз.
— Шесть недель, — сказала Лена тихо. — Мам, я не знала про машину. Честно.
— Теперь знаешь, — сказала Марта.
Костя всё ещё держал руки разведёнными — той самой позой «а чё такого», — но теперь она смотрелась глупо. Разводить руками было не перед кем: жена читала договор, мать сидела в кресле молча, а тёща стояла и ждала, когда он опустит ладони.
Он опустил.
Бригада «Мастер-Ремонт» сдала сорок вторую в срок. Даже на три дня раньше — при живых деньгах и договоре с датой ремонты внезапно перестают быть «делом небыстрым». Плитку привезли, мастер не слился, зимней штробы дожидаться не пришлось. По акту приёмки Лена с Костей забрали ключи и переехали к себе — с двумя велосипедами, ночником и Костиным «уголком для удалёнки».
Раиса Павловна больше к Марте не заезжала. Внука теперь проведывала на сорок второй, в кресле, которое там считала своим. Через ту же Галину до Марты дошло, что сватья всем рассказывает, как «невестке пришлось раскошелиться на ремонт, молодым тяжело нынче». Марта только хмыкнула. Пусть рассказывает. Аванс-то вышел из Костиного кармана.
Костя после того вечера полгода возил Марту на дачу. Без напоминаний, без «мам, ну сегодня неудобно». Приезжал в субботу к восьми, грузил рассаду, вёз, разгружал. Молчал всю дорогу. Отрабатывал. Марта не мешала.
А коридор наконец опустел. Ни взрослого велосипеда у батареи, ни детского у стены. Марта сходила в сетевой магазин и купила то, что хотела поставить туда все восемь месяцев, да некуда было. Обувницу с мягким сиденьем сверху — чтоб было где сесть, разуваясь. Привезла, собрала сама, поставила в угол, где стоял велосипед.
Рая обвинила невестку во всех несчастьях (часть 8)