— Сервиз-то у тебя простенький, Эвелина. Владику неудобно перед моими будет.
Эвелина закрыла дверцу буфета и не обернулась. Достала из ящика чистое полотенце, повесила его на крючок, ровно, за петельку.
— Здравствуй, Тамара Петровна.
— Здравствуй-здравствуй. Я пораньше пришла, помочь. Ты же сама не справишься, тут людей много будет.
За спиной у сватьи, в дверях кухни, стояла Оксана — жена Эвелининого сына. Держала пакет с куличами из сетевого магазина и смотрела в пол. Из комнаты работал телевизор: Владик, муж, сделал звук погромче.
Пасха у Эвелины была всегда. Двадцать шесть лет, с тех пор как они с Владиком купили эту двушку на Краснореченской. Квартиру брали до брака — Эвелина копила с общежития, добавили её родители целевым переводом на первый взнос, восемьдесят тысяч тогдашними, и это было записано в договоре как её деньги. Владик въехал к готовому.
Но об этом в семье вслух не говорили. В семье говорили другое: «наша квартира», «мы взяли», «нам повезло».
Тамара Петровна прошла к плите, сняла крышку с кастрюли.
— Холодец-то с чем?
— Как обычно.
— А Владик любит с хреном. Ты что, забыла? Столько лет — и не запомнила.
Эвелина поставила чайник. Не ответила.
— И селёдка вон нарезана как попало. Кто ж так режет. Дай нож, покажу.
— Селёдка нарезана нормально.
Тамара Петровна хмыкнула, отложила крышку и достала из своей сумки телефон.
— Ну, ты как знаешь. Я вот что тебе скажу, Эвелина. Ты не против же — я своих позвала. Пятерых. Галю с Виктором, племянника с женой и Люсю. Всё родня, все свои. Накроешь пошире, там делов-то.
Эвелина повернулась. Медленно.
— Пятерых.
— Ну да. А что такого? Праздник же. Семья должна держаться.
— Ты позвала пятерых человек ко мне домой. И сообщаешь мне об этом сейчас.
— А чего заранее-то? Ты бы начала нервничать, посуду считать. Я тебя знаю. — Тамара Петровна уже листала контакты. — Всё, я звоню Гале, скажу, во сколько.
Оксана поставила пакет с куличами на табурет.
— Мам, может…
— Помолчи. Взрослые разговаривают.
Эвелина сняла чайник с плиты, хотя он ещё не закипел. Поставила на подставку.
— Владик! — позвала она в комнату.
Телевизор стал тише. Владик появился в дверях, крупный, в домашних штанах, с виноватым лицом человека, который всё уже знает.
— Ну чего?
— Твоя мама позвала пятерых гостей. К нам. Ты в курсе?
— Ну… мам говорила что-то. — Владик почесал шею. — Да ладно, Эль. Наготовишь, ты ж умеешь. Родня же.
И ушёл обратно. Через минуту из гаража в цоколе донёсся звук: Владик спустился «посмотреть машину». Он всегда спускался смотреть машину, когда становилось неудобно.
Тамара Петровна уже говорила по телефону, стоя посреди Эвелининой кухни, как у себя:
— Галь, да-да, к трём. Утку она сделает, я скажу ей. И салат оливье, большой таз. Холодец есть. Ты не готовь ничего, приезжай так, тут всё будет. Да не стесняйся, это ж родня, всё общее.
Эвелина слушала. Насчёт «утку она сделает, я скажу ей» — слушала особенно внимательно.
Утки в холодильнике не было. Была курица, купленная на завтра. И была Эвелина, которую в её собственной кухне уже раздали по телефону, как посуду напрокат.
— Всё, Галь, целую. — Тамара Петровна убрала телефон. — Так. Эвелина. Утку надо. У тебя есть? Нет? Ну сбегай, магазин рядом. И сметаны возьми, оливье заправлять. Деньги-то есть? — Она уже открывала холодильник, инспектировала полки. — Так, майонез старый, выкини. Яиц мало. Записывай.
Эвелина не двинулась.
— Ты меня слышишь? Записывай, говорю.
— Слышу.
— Ну и?
— И ничего.
Тамара Петровна выпрямилась.
— Ты что, скандал будешь на пустом месте устраивать? В праздник? Перед людьми? Я, между прочим, к тебе по-родственному. Двадцать лет тебя терплю, а ты…
— По-родственному, — повторила Эвелина.
— По-родственному, да! Свекровь я твоему сыну или кто? У меня возраст, между прочим. Мне тяжело всё это. Я хочу с семьёй посидеть, а ты кочевряжишься.
Эвелина открыла верхний ящик комода в прихожей, где лежали квитанции и старые бумаги, и достала оттуда общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Толстую, распухшую от вложенных чеков. Положила на кухонный стол перед сватьёй.
— Что это?
— Мои Пасхи. Двадцать шесть штук. Я всё записываю. Сколько ушло, кто был, что покупала.
Тамара Петровна покосилась на тетрадь, но не тронула.
— И зачем ты это мне суёшь?
— Открой на прошлом годе.
Тамара Петровна не открыла. Тогда открыла Эвелина. Развернула тетрадь ладонью, придавила страницу.
— Прошлый год. Тринадцать человек. Из них твоих — восемь. Продукты — одиннадцать тысяч четыреста. Я плачу. Готовлю два дня. За столом ты говоришь Гале: «Вот, я расстаралась». Я записала и это, в скобочках.
— Я не так говорила.
— Так. Галя ещё ответила: «Тамара, ты кудесница». А кудесница мыла посуду до полуночи и это была я.
Тамара Петровна взяла тетрадь, полистала — и лицо у неё пошло красными пятнами, неровно, от шеи вверх.
— Ты что, за мной шпионишь? Записываешь? Это… это ненормально!
— Это бухгалтерия. Я фельдшер-лаборант, я всю жизнь цифры пишу. Привычка.
— Оксана! Ты видела? Она за нами следит!
Оксана посмотрела на тетрадь. На страницу с датами. Потом на мать.
— Мам, тут правда всё как было. Вот прошлый год — я тоже помню, ты Гале сказала, что сама всё сделала. Я ещё удивилась. Эвелина Ивановна на кухне с семи утра стояла, а ты в семь пришла, к накрытому.
— Ты чью сторону держишь?!
— Никакую. Я говорю, как было.
Тамара Петровна захлопнула тетрадь.
— Ну и подумаешь. Помогала я, не помогала. Семья же. Всё общее.
— Всё общее, — повторила Эвелина. — Тогда и готовить будем общее. Ты пятерых позвала — вот и покажи, как это делается. С семи утра.
Эвелина развязала фартук. Тот самый, в мелкую клетку, в котором она встречала эту кухню каждое утро двадцать шесть лет. Сняла через голову. Аккуратно сложила пополам.
И повесила на спинку стула, на котором сидела Тамара Петровна.
— Ты чего это?
Эвелина ничего не сказала. Прошла в прихожую, где стояли две сумки с продуктами — она их ещё не разбирала, только принесла из магазина час назад. Курица, картошка, зелень, яйца, две пачки масла, творог на пасху. Подняла обе. Принесла на кухню. Поставила на пол рядом со стулом сватьи.
— Вот продукты.
— Ты о чём вообще?
— Ты командуешь столом. Значит, ты его и накрываешь. Праздник переносится к тебе. Гости твои, меню твоё, утка твоя. Адрес они знают.
В кухне стало тихо.
— Ты… ты меня выгоняешь? В Пасху? — У Тамары Петровны задрожал голос, привычно, отработанно. — Оксана, ты слышишь, как со мной моя сватья…
— Я тебя не выгоняю. Я отдаю тебе праздник. Ты его уже забрала — я просто оформляю.
— Владик! ВЛАДИК!
Из гаража — тишина.
— Забирай сумки, Тамара Петровна. И звони своим пятерым, предупреди, что готовишь сама. Утку возьми в магазине на Суворова, там свежая бывает.
— Я ничего забирать не буду! Это издевательство!
— Тогда я их вынесу на площадку. Твоё право — не брать. Моё право — не готовить на десять человек, которых не звала.
Тамара Петровна схватила сумку с продуктами.
— Всё Владику расскажу! Как ты его мать на улицу! В праздник!
— Расскажи. Он в гараже. Дорогу знает.
Дверь хлопнула так, что зазвенела люстра.
Оксана задержалась в прихожей.
— Эвелина Ивановна… извините. Я правда думала, вы в курсе. Она мне так сказала.
— Я знаю, Оксана. Иди.
— А куличи? Я вам куличи привезла.
— Оставь. Спасибо.
Оксана ушла. Через окно Эвелина видела, как две женщины садятся в машину, как Тамара Петровна машет руками, а дочь молча заводит мотор.
Владик поднялся из гаража через двадцать минут, когда всё стихло.
— А где мама?
— Уехала. Готовить.
— Как готовить? Куда?
— К себе. Праздник у неё теперь. Она пятерых позвала — вот пусть их и кормит.
Владик сел на тот самый стул, где висел фартук. Стянул его, повертел в руках.
— Эль, ну ты чего. Она ж мать. Пожилая.
— Владик. — Эвелина села напротив. Подвинула к нему тетрадь. — Полистай. Двадцать шесть лет. Каждый год я кормлю её родню за свои деньги, а хвалят её. Ты хоть раз спросил, во сколько мне это?
Он не открыл тетрадь. Отодвинул.
— Ну а что я сделаю.
— Ничего. Ты всегда ничего. Это тоже ответ.
Он молчал.
— Поезжай к тёще, — сказала Эвелина. — Спроси, всё ли она купила. Помоги. Раз родня.
— А ты?
— А я останусь тут. Одна. Отдохну.
Владик ушёл. Не в гараж — из дома. Хлопнула дверь чуть тише, чем у сватьи.
Прошло два дня. В среду вечером позвонила Оксана.
— Эвелина Ивановна, можно я вам расскажу? Только вы не сердитесь.
— Рассказывай.
— В общем, никто к маме не приехал. Тётя Галя как узнала, что готовит сама мама, а не вы, — сразу отказалась. Сказала: «У Тамары еда всегда пересолена, я к Эвелине ехала». И Люся не приехала. И племянник. Мама одна с уткой сидела, утка сырая внутри осталась, она духовку не так поставила.
Эвелина молчала в трубку.
— А Владик к ней приехал, поел этой утки, и живот у него… ну, в общем, отравился слегка. Лежит теперь у мамы, стонет.
— Понятно.
— Она сама-то… она ведь всегда так делала. Позовёт всех к вам, а хвалят потом её, будто это она накрыла. Я давно заметила. Просто молчала.
— Я тоже долго молчала, Оксана.
— Вы не сердитесь на меня?
— Нет. Ты в машине сказала правду. Это дорогого стоит.
В четверг Эвелине позвонила незнакомая, но узнаваемая по голосу тётя Галя. Та самая, кому диктовали меню.
— Эвелиночка, это Галина. Ты извини, что беспокою. Я номер у Оксаны взяла.
— Слушаю.
— Ты не подумай, я к тебе всегда хорошо. Просто скажи честно — правда, что Тамара двадцать лет твою готовку за свою выдавала?
— Правда.
Галя вздохнула так, что в трубке зашуршало.
— Я ж чувствовала. Приедешь — стол ломится, всё вкусно, а хозяйка сидит бледная, посуду носит. А Тамара командует. Я и говорю в этот раз: раз ты, Тамара, сама — то я лучше дома. И утка эта её… Виктор мой один кусок съел, потом всю ночь маялся.
— Бывает.
— Я вот что хотела. — Галя понизила голос. — Ты на майские собираешь? Если ты — я приеду. С радостью. А если она опять командовать — не поеду, ты не обижайся.
— Собираю я. Стол мой. Она — гость.
— Ну и слава богу. Значит, приеду. И знаешь что — я тебе своё расскажу. Она ж и на юбилее моём так. Пирог свой принесла, а он у неё осел. Я молчала, чтоб не ссориться. Устали мы все от её командования, если честно.
— Значит, приезжайте.
— Приеду. И спасибо тебе, Эвелиночка. Давно кто-то должен был.
Владик вернулся в четверг вечером, бледный, тихий. Лёг на диван и три дня был как шёлковый: сам мыл посуду, сам ходил в магазин. О тёще не заговаривал.
А в субботу днём в дверь позвонили. Эвелина открыла. На площадке стояла Тамара Петровна — и рядом с ней сестра, Люся, с поджатыми губами, в дорогом плаще, при полном параде.
— Мы поговорить, — объявила Люся с порога, как входят к должнику. — Пусти.
Эвелина не отступила от двери.
— Говорите здесь.
— На лестнице?! Ты сестру мою на лестнице держишь? — Люся вздёрнула подбородок. — Тамара, я тебе говорила, она невоспитанная.
— Люся, — тихо сказала Тамара Петровна. — Не начинай.
Но Люся уже разошлась.
— Ты вообще понимаешь, что натворила? Ты Пасху сорвала. Люди собирались, все настроились, а ты — фырк, и всё. Из-за чего? Из-за какой-то тетрадки, из-за копеек. Тамара мне всё рассказала.
— Что рассказала?
— Что ты денежки считаешь. Что тебе жалко для родни продуктов. Мелочная ты, вот что.
Эвелина посмотрела на сватью.
— Ты ей так рассказала?
Тамара Петровна отвела глаза.
— Я… я в сердцах.
— В сердцах, — повторила Эвелина. — А тетрадку показать сестре ты не догадалась. Одиннадцать тысяч четыреста только за прошлый год. Восемь твоих гостей. Люся, вы там были?
— Была. И что?
— А то, что ели вы моё. Готовила я. А спасибо говорили ей. — Эвелина кивнула на Тамару. — Спросите у неё, сколько она за двадцать шесть лет потратила на эти столы. Хоть рубль.
Повисло молчание. Люся повернулась к сестре.
— Тамар. Это правда? Ты сказала, вы вскладчину.
Тамара Петровна пошла пятнами снова, теперь и по щекам.
— Ну… по-семейному же. Какая разница, кто платит.
— Как это какая. — Люся вдруг сбавила тон. — Ты мне двадцать лет говоришь «я накрыла, я расстаралась». А накрывала она? И я сюда приехала тебя защищать, дура старая?
— Люся!
— Что «Люся»! Ты меня выставила! Я тут стою, срамлюсь перед чужим человеком, а ты, оказывается, всё это время… — Люся махнула рукой и шагнула к лестнице. — Сама разбирайся. Я поехала.
— Люся, стой! Ты на чьей стороне?!
— На своей. Хоть раз. — И застучала каблуками вниз.
Тамара Петровна осталась на площадке одна. Постояла. Посмотрела на Эвелину — уже без напора, растерянно.
— Ну и ты довольна?
— Нет, — сказала Эвелина. — Мне это радости не приносит. Иди домой, Тамара Петровна. Владик тут, спит. Отравился твоей уткой.
— Знаю. — Она помолчала. — На майские-то… собираешь?
— Собираю.
— А…
— Позвони, — сказала Эвелина. — Не сейчас. — И закрыла дверь.
В субботу через неделю Тамара Петровна позвонила.
Эвелина посмотрела на экран. Дала прозвонить два раза. Взяла.
— Эвелина. — Голос был другой. Ниже, тише. — Ты это… как там.
— Нормально.
— Владик-то оклемался?
— Оклемался.
Пауза. Тамара Петровна дышала в трубку.
— Я, может, погорячилась тогда. С гостями. Надо было спросить.
— Надо было.
— Ну вот я и говорю. — Она замялась. — А на майские… ну, на майские-то как. У тебя, наверное?
— У меня.
— А… — Тамара Петровна долго молчала. — А можно я салат привезу? Оливье. Свой. Я не буду в кухню лезть, ты не думай. Просто привезу и всё.
Эвелина смотрела на пустую парковку под окном, где стояла в тот день машина.
— Привози, — сказала она. — Салат — привози.
— Правда можно?
— Можно. Только салат. Стол накрываю я.
— Хорошо. Хорошо, Эвелина. Я поняла.
На майские собрались как решили. Владик, Эвелина, сын с Оксаной. Приехала тётя Галя с Виктором — Галя первым делом обняла Эвелину в прихожей и сунула ей коробку конфет: «Это тебе, хозяйке, а не на общий стол». И Тамара Петровна — с большим тазом оливье, который поставила на край стола и села, впервые за много лет, гостем.
Эвелина открыла буфет. Достала сервиз — тот самый, «простенький», в голубую незабудку, доставшийся ей от матери. Тамара Петровна двадцать лет называла его дешёвым.
Эвелина расставила тарелки по столу. Одну поставила перед сватьёй.
— Красивый, — вдруг сказала Тамара Петровна, тихо. — Я и не замечала.
— Мамин, — ответила Эвелина. — Ленинградский фарфор. Ему полвека.
— Надо же.
Галя переглянулась с Оксаной и незаметно улыбнулась. Сын разливал компот. Владик резал кулич — аккуратно, ровными кусками, как его никогда раньше не просили.
Тамара Петровна положила себе холодец из общей миски. Помолчала. Потом спросила — тихо, не приказала, а именно спросила:
— А хрен передать?
— Передай, — сказала Эвелина. — Мне как раз с хреном.
И взяла у неё из рук вазочку. Тетрадь в клеёнчатой обложке так и лежала в комоде, в прихожей. Заводить в ней новую страницу за этот год Эвелина не стала.
— Ты мне не нужна без денег! — крикнул муж, когда я отказалась делить наследство отца.